Глава 30

Вечером, когда тени от крепостных стен стали длинными и фиолетовыми, она ушла в Сад Камней.

Тишина здесь была другой — не пустой и звенящей, как во дворце, а густой, бархатной, наполненной жизнью. Шелест сухой травы под ногами напоминал шёпот заговорщиков, где-то высоко в кронах старых клёнов надрывно кричала ночная птица, требуя свою долю тьмы. Прохладный ветер скользил между серыми замшелыми валунами, забираясь под тонкую ткань платья и остужая горящие щеки. Ирис надеялась, что это место успокоит мысли, что сумбур в голове уляжется сам собой, примнётся к земле, как сухая трава под осенним ветром.

Она села на свой привычный плоский камень, нагретый за день солнцем, подтянула колени к груди и закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание.

Вскоре рядом опустилась тяжёлая тень. Она даже не обернулась — знала, кто это. Запах ударил первым: терпкая хвоя, оружейная сталь, въевшаяся в поры кожи, и едва уловимая нота дорогого мужского мыла. Широкие плечи заслонили последние лучи заката, шаги были по-кошачььи мягкими для такого огромного тела.

Генерал — или тот, кто называл себя генералом, — молча протянул ей свёрток, обёрнутый в грубую льняную ткань и перевязанный бечёвкой. Ирис развернула его и замерла. Медовые пирожные. Слойки из тончайшего теста, пропитанные янтарным сиропом так, что бумага внизу стала прозрачной. Такие пекли только на королевской кухне и лишь по великим праздникам — коронации или рождению наследника. Сахар был на вес золота, а мёд диких пчёл и вовсе считался царской роскошью, недоступной простым смертным.

— Ты сегодня опять невесела, — начал он своим обычным голосом — чуть насмешливым.

Ирис взяла одно пирожное. Пальцы слегка дрожали. Она откусила кусочек и глубоко вздохнула, заставляя себя жевать. Невероятная сладость растаяла на языке, карамелью стекая по гортани, но густая, горькая желчь внутри никуда не уходила. Наоборот, контраст стал ещё мучительнее.

— Да вот, предательства вокруг одни, — ответила она глухо, глядя куда-то в сторону пруда с красными карпами. Голос звучал безжизненно.

Ей хотелось высказаться.

Хотелось швырнуть ему эти пирожные прямо в красивое лицо, бросить перчатку, выплеснуть в него всю чашу своего яда. Сказать, что он мошенник. Что он лжёт каждым вдохом. Что король знает о каждой их встрече, каждом слове, каждом взгляде, и просто играет ими обоими, как сытый кот полудохлыми мышами. Но она сдерживала себя из последних сил, стиснув зубы так, что заныла челюсть.

Если она раскроет карты сейчас, если даст понять, что видела настоящего Беркута... Он либо исчезнет навсегда, растворится в тенях дворца, и тогда она останется совсем одна. Либо побежит докладывать монарху о своей догадке, и тогда всё станет ещё хуже. Гораздо хуже.

— Король обязательно позовёт тебя ещё, — сказал он мягко, придвигаясь ближе. Его бедро коснулось её ноги сквозь слои ткани. — Не переживай так сильно. Твоё тело ещё слишком слабо после болезни.

Ирис удивлённо подняла на него глаза, забыв проглотить кусок сдобы. Он даже не догадывался, что его раскрыли. Он полагал, что она переживает исключительно из-за того, что монарх не навещал её покои уже несколько дней, оставив одну переваривать последствия отравления.

— При чём тут король? — спросила она, чувствуя, как брови сами ползут вверх от недоумения.

— Я подумал, ты расстроена, что он сегодня гулял в саду с другими наложницами, а тебя намеренно обошёл стороной, — пояснил он с лёгкой, понимающей улыбкой, словно говорил о капризах ребёнка. — Тебе же отдыхать надо после яда, а ты всё по холодным садам ходишь, здоровье гробишь.

Ирис отвела взгляд, уставившись на свои руки. Щёки снова обожгло стыдом. Какая же она предсказуемая дура.

— Я их видела, — призналась она тихо, комкая край платка. — Случайно. Обидно, конечно, что не позвали на прогулку...

— Не переживай, — уверенно сказал самозванец, накрывая её ладонь своей огромной пятернёй. — Он скоро позовёт. Ему нужно время, чтобы убедить остальных в твоей незаменимости.

— Откуда такая уверенность? — спросила она с плохо скрытым недоверием, высвобождая руку. Ей было физически неприятно его прикосновение теперь, когда она знала правду.

Он помолчал. Ветер тронул его светлые волосы, отбрасывая длинную прядь на лоб, и на мгновение лицо его стало задумчивым, почти печальным. Маска придворного повесы дала трещину.

— Потому что хочется от всего отказаться ради спокойной жизни, — произнёс он тише, глядя куда-то поверх её головы, в сгущающиеся сумерки. — Жить в глуши, иметь свой маленький яблоневый сад, своё дело, которое никому не угрожает. Не нужно ни денег, ни внимания двора — нужны только люди и их простая человечность.

Ирис смотрела на него, не понимая, о чём он говорит. Этот человек играл роль генерала Захара, пользовался именем, но мечтал о тихой старости фермера? Слова его были странными, совершенно неуместными в контексте дворцовых интриг, но в них звучала такая искренняя, глубокая тоска, что она на секунду забыла, как дышать. Перед ней сидел невероятно одинокий человек.

Она не успела ничего ответить. Воздух между ними изменился, потяжелел, наэлектризовался.

Генерал вдруг резко подался вперёд. Его широкие ладони обхватили её лицо — тёплые, шершавые, властные, — фиксируя голову, не давая отстраниться. Большие пальцы мазнули по скулам, стирая несуществующую слезу, и он прильнул к её губам.

Поцелуй был страстным до боли. Не нежным, не робким — жадным, отчаянным, голодным, как будто он ждал этого слишком долго и больше не мог, не имел права сдерживаться. Это не было похоже на механическую ласку короля; там была техника и контроль, здесь же — первобытный прорыв плотины.

Ирис замерла, вжатая спиной в холодный камень валуна. Глаза округлились, сердце пропустило удар, проваливаясь куда-то в живот, а мысли разлетелись испуганными птицами, вспорхнувшими с ветки. Мир перевернулся. Тот, кого она считала искусным притворщиком, целовал её так, словно от этого зависела его жизнь.

Он целовал её, вкладывая в этот жест всё накопившееся безумие прошедших недель, и мир вокруг исчез. Растворился в сизых сумерках сада. Остались только его горячие губы, требовательные и мягкие одновременно. Только его сильные руки, сжимающие её талию так, что перехватывало дыхание. Только его частое, горячее дыхание, смешивающееся с её собственным.