Глава 21

Машина бесшумно скользит по заснеженным деревенским улицам. В городе уже весна, а тут еще снег лежит и морозец пробирается под кожу.

Или это меня трясет с перепугу. Бездумно пялюсь в окно и ничего не соображаю. Лишь вижу перед собой ухмыляющееся лицо отморозка.

«Не окажись рядом второго охранника, я бы пропала», — прокручиваю в голове каждую секунду инцидента. Глотаю слезы и вздрагиваю, когда машина Харитонова останавливается около больших кованых ворот.

— Иди, Проскурин тебя ждет, — усмехается криво Харитонов.

Выхожу из машины, и тут же из калитки выходит хмурый «дядя Петя», в накинутом пуховике и с трубкой возле уха.

— Да, Жека, приехала. Нормалек, — сумрачно бубнит он и добавляет с досадой. — Да кто ж знал! Адвокатов я уже вызвал. Завтра жалобу подадут. А-а, ну да! — вздыхает поспешно. — Проходи, Сонечка. Проходи, — кивает мне и переводит мрачный взгляд на нотариуса. — Зайди. Быстро.

Того долго просить не надо. Резво выпрыгивает из тачки, бежит к шефу.

— Что-то случилось?

— Жалобу составить надо, — провожая меня в дом, инструктирует нотариуса Проскурин. — Завтра с утра занесешь в администрацию колонии. Пусть рассмотрят. Мы этого дела так не оставим.

— Мне домой сегодня вернуться надо, — причитает Харитонов, догоняя Петра. — Петр Николаевич, меня дома ждут. Я и так задержался… Зачем вообще приезжал, — вздыхает он раздраженно.

— Женя приказал, — отмахивается от него Проскурин. Помогает мне в прихожей снять пуховик, приглашающим жестом кивает на большую комнату, залитую светом. — Сонь, сейчас все расскажешь, и поедем. Идет? — заглядывает мне в лицо и смотрит как на глупышку.

— А что, собственно, случилось? — пыхтит нотариус, входя следом. Ставит на окно злосчастный портфель. Будто не на минуту с ним расстаться не может. — Я не совсем понимаю, чем могу помочь…

— Ты юрист, или погулять вышел? — резко бросает Проскурин. И нотариус затихает. Только елозит по мне презрительным ненавидящим взглядом и, поджав губы, отходит в сторону.

Достает из кармана сотовый, звонит кому-то. Объясняет что-то впопыхах, а в ответ слышится истеричный женский голос.

— Кончай врать! Я тебя просила, как человека!

«Вот поэтому он и сорвался», — думаю, входя в комнату.

— Люба! Чай готов? — кричит куда-то вглубь дома Проскурин и отступает, пропуская в комнату толстую румяную женщину с тяжелым подносом.

— Все готово! И чай, и булочки, — улыбается она. — Успела я. Напекла, — тараторит весело пожилая женщина. И так напоминает мне мою бабушку, что сердце щемит.

— Знакомься, Сонечка, — усевшись за стол, тянется к сдобе «дядя» Петя. — Это Люба, наш ангел хранитель.

— А отчество? — спрашиваю тихо.

— Ну какое отчество? Мы тут все с одного года, — смеется хозяйка дома. — А ты кто будешь, девонька? — смотрит на меня ласково.

«Кто я? Как объяснить?» — Лихорадочно придумываю ответ, но даже не успеваю открыть рот, как Проскурин сам представляет меня.

— Ну как кто, Любочка? — тянет он добродушно. — София Александровна — супруга нашего Жеки.

— Красивая, — улыбается мне бабуля.

А в дверях нотариус теряется в лице.

— Супруга?

Наблюдаю, как расторопная Люба разливает чай по чашкам, кладет мне на тарелку булочку, придвигает поближе вазочку с конфетками и причитает.

— Ешь, девонька, ешь. Тяжелый день у тебя сегодня. Не место молодым и красивым в колонии. Надо было взять с собой кого, что ли…

— Да такое впервые, — выдыхает порывисто Проскурин. — Все к Жеке ходим… Ни на кого не нападали ни разу. Вопиющий случай.

— Ага, на тебя нападешь, Петр Николаевич, — подает голос Стас. Все смеются, и даже я улыбаюсь.

— Даже не представляю, как жить тут без вас всех буду. За три года привыкла, как к родным… — причитает Люба, усаживаясь рядом со мной. Наливает себе чай покрепче, берет булочку. — Угощайтесь. Тесто воздушное получилось.

— А давай мы тебя с собой заберем, — с прищуром предлагает Проскурин.

— Да как же? Да куда же? — словно наседка крыльями, хлопает руками Люба.

— Подумай, время еще есть, — отхлебывает чай Петя и окидывает серьезным взглядом нотариуса. — Давай, Харитон. Поработай хоть пять минут.

Всем своим видом показывает, что чаепитие и шутки кончились, и пора приступать к делу. — Соня, коротко изложи факты. Харитон, завтра по доверенности, как представитель Евгения Николаевича, подашь жалобу.

— Так у меня доверенности нет. Меня никто даже слушать не захочет, — пыхтит нотариус.

— Бланк доверенности есть? Свободные строки в книге? — насмешливо бросает Проскурин.

Не понимаю, о чем они говорят. Сосредотачиваюсь на чашке с чаем. Грею ее руки и вздрагиваю, стоит только подумать о злосчастном коридоре в колонии.

«Думай о Жене. Тебе же было с ним хорошо!» — убеждаю саму себя. А перед глазами вновь маячит жуткая харя Тарани, и у меня от страха волосы встают на затылке.

— Он сказал, что найдет меня, — сжимаю в ладошках чашку.

— Ему сидеть лет десять, не меньше, — морщится Проскурин. Успокаивает. Но мне все равно тревожно. Точно десять? Откуда он знает?

Харитонов записывает мои показания мелким убористым почерком. Разглядывает меня, словно зверушку в зоопарке, и кивает солидно.

— Да, вопиющий случай. Нарушены сразу несколько статей Уголовного кодекса, УПК и УИК, — сыплет понятиями. — Это дело нельзя оставлять без ответа. Виновные должны понести наказания.

— Вот и занимайся. А мы поедем, — подводит итог Проскурин, тяжело поднимаясь с дивана.

— Сонечка, может, тебе валерьянки накапать? — участливо спрашивает меня Люба.

— Нет, нет, спасибо, — торопливо поднимаюсь с места. — Мне домой хочется. Там дочка ждет, — поясняю, выходя в коридор.

Надев пуховик и шапку, поворачиваюсь к хозяйке дома и тут же попадаю в ее объятия.

— Береги себя, девочка! Такая ты хорошая, светлая. Повезло нашему Евгению Николаевичу.

— Спасибо, спасибо! — шепчу, на короткий миг прижимаясь щекой к пухлой щеке.

Бабулька накидывает на плечи пальто, выходит нас провожать, осеняет на дорожку крестным знамением.

— Хорошая женщина, — бурчит Проскурин, открывая мне заднюю дверцу. Сам усаживается рядом и заявляет равнодушно.

— Жека сказал, тебе пока лучше пожить у нас, Соня. Ситуация очень тревожная.

— Но я…

— Его приказы не обсуждаются. Привыкай.