Глава 23

Длинным коридором иду к блатным. Смотрю на вихляющий походняк провожатого. Усмехаюсь зло.

«Зачем я понадобился Святому?» — размышляю дорогой. Это подстава была? Не случайность?

А у самого крышу рвет.

«Спокойней, Женя», — уговариваю себя.

Давай, выдыхай. Сейчас любое неверное слово, жест любой неправильный, и ты уже в жмуриках с номерочком на ноге.

«Что хотят? Что могут предъявить?» — словно в картотеке, перелопачиваю в башке факты и события. Когда меня посадили, мои друзья выходили на криминал. Даже что-то платили в общак. И я почти весь срок отмотал без происшествий.

Не санаторий, конечно. Но как в трудовом лагере. Нормально все было. А теперь что случилось?

И Соня моя тут при чем? Кто на нее позарился? Тарань или Святый? Вот в чем вопрос.

Захожу в большую душную камеру. Вытираю ноги у входа, бросаю «Вечер в хату!». Все как учили меня.

И сразу получаю толчок в спину.

— Направо шагай. Двигай булками. Святый ждать не любит.

Осторожно кошусь по сторонам. Натыкаюсь на мрачные насмешливые взгляды, на перекошенные рты и на глаза, в которых нет ничего кроме злобы.

«Какого хера я сюда пошел? В Джеймса Бонда решил поиграть. Похоже, Гриб был прав. Меня тут прибьют, а тело где-нибудь в сортире бросят», — думаю, проходя в самый дальний угол камеры.

А там на шконке сидит коренастый невысокий мужик в цивильном. Пьет что-то из большой керамической кружки и смотрит на меня внимательно и печально.

— Ну, здравствуй, Катран, — роняет серьезно. — Говорят, ты сегодня на одного из моих солдат напал. Обоснуй…

— Он первый начал, — выдыхаю на автомате. Нахожу взглядом Тараньку. Тот всем своим видом показывает свое превосходство. Ухмыляется.

Попал я. Даже если драться начну, куда мне против толпы зеков, охочей за развлекаловом?

На себя плевать. Здесь, в тюрьме, научился понимать, что наша жизнь не стоит и копейки. Что надо радоваться каждому дню и брать от жизни все по максимуму. Каждый день, каждый час, без всяких этих «Нельзя» и «Стыдно».

Кому нельзя? Мне все можно!

Вот и с Соней мы быстро сошлись. Ни об одной минуте не жалею.

«Девочка моя, с кем ты теперь останешься?» — думаю горько. А сам стараюсь держаться спокойно. Хотя точно знаю, ничего хорошего мне тут не светит. Зря пошел. Дурак, бл. дь.

— Ты как в детском саду, Катран, — усмехается невесело Святый. Трет коротко стриженую башку. Смотрит внимательно.

— Да это не я, — пожимаю плечами. — Твой пассажир мою жену напугал. Потом на меня напал на складе. Я ответил. За себя и за нее.

— Тарань, что за беспредел? — не повернув головы, лениво интересуется пахан. И мелкая шестерка тут же вылетает вперед, повинуясь тихому голосу Святого.

— Да он пуху на вентилятор накидывает! Я вообще ни при делах! По складу шел. Закладку забрать хотел. А этот напал на меня…

— Не врешь? — устало интересуется пахан. Пьет что-то, смотрит будто сквозь меня.

— Зуб даю, — кивает тот. Паясничает, приставляя большой палец к зубам, а потом к горлу. Блатными ужимками доказывает свою правоту.

«Все. Я пропал», — абсолютно спокойно констатирую факт. И украдкой смотрю по сторонам. Кто кинется, буду бить насмерть. Пусть сдохну, но живым не дамся.

— Я понял, — коротко кивает Святый. Смотрит мне за спину. Кивает. Напрягаюсь, ожидая удара. Но рослый парень, стоящий за моей спиной, неожиданно бьет Тараню.

— Святый, ты мне не веришь… А какому-то гаду красному поверил! — орет тот, утирая кровь.

— Ты — стукач и провокатор, Тарань, — сплевывает каждое слово пахан. — Ты нас подставить хочешь?

— Ммм… Святый, — выходит вперед худой дед весь в наколках. — Тарань — наш, а этот бродяга. О нем никому ничего неизвестно? Обоснуй свое решение.

— Почему неизвестно? — усмехается Святый. — Катран — мужик правильный. Живет по понятиям. И хоть далек от нашего дела, за него просили.

— Кто? — не унимается дедок.

— Мой братан. И вот ему я верю безоговорочно. Понял? — сверлит глазами Тараньего «Адвоката», и когда тот сливается, указывает мне на место напротив. — Присаживайся, Катран.

«За меня просили? Кто?» — думаю в ужасе. Я далек от криминала. Не имею ничего общего с преступным миром, и, если честно, меня воротит от блатной романтики.

Но сейчас… Главное, выйти отсюда живым. Потому как мне есть ради кого жить. Ради Сони.

«Мы не предохранялись!» — бьет стрелой запоздалая мысль.

Если залетим, а меня тут грохнут, как моя девочка справится? Семья не бросит, конечно. Но как ей жить дальше?

Сцепив пальцы, молча смотрю на Святого. А он изучает меня.

— Знаешь, хоть кто просил? — усмехается весело.

— Могу только догадываться, — пожимаю плечами.

— Лом, — тихо бросает Святый.

А я лихорадочно вспоминаю. Мой дружбан по универу, Рем Лактомский*, что-то рассказывал о своем друге и брате криминальном авторитете. Но того звали иначе…

Чебак? Чубук?

«Чебурашка, Чебоксары, бл. дь», — усмехаюсь мысленно, а вслух выдыхаю на автомате.

— Че…

— Да, ты прав. Так меня Лом зовет. А зона свои погремухи выписывает, — рассказывает неторопливо. Наливает в видавшую виды кружку черную, как нефть, жидкость. И меня передергивает.

— Нежный ты, Катран, — смеется Святый и приказывает своим. — Водки принесите. Я друга встретил. Мы с ним за жизнь побалакаем…

— А с этим что, Святый? — уточняет здоровый парень, держащий Тарань за шкирку.

— Ты знаешь, что делать, — кивает мой новый знакомый и теряет интерес к провинившейся «шестерке». — Лом просил за тобой присмотреть, — сообщает мне еле слышно. — А слово Лома дорогого стоит. Откуда его знаешь?

— В универе вместе учились, — сообщаю я. — В одной комнате в общаге жили. Одну банку тушенки на двоих жрали…

— Так это ты холодец варил? — смеется Святый. — Я вспомнил… Ну ты приколист, Катран!

— Было дело, — улыбаюсь я. — Как степуху получали, шли в магазин с Ломом. Покупали холодец, сало и тушенку. Все это варили. Потом разливали по банкам, заливали сверху топленым салом и закатывали крышками. А потом с картошечкой или с кашей… Милое дело!

— Знаю. Мы потом твой рецепт тоже освоили. Спас он нас как-то, — тянет Святый негромко и заявляет в голос. — Катран — мужик правильный. Он мне жизнь спас, сам того не подозревая. Я пишусь за него. Всем все ясно?

Братва хмуро кивает, а я выдыхаю с облегчением.

Надо у матери спросить, видимо, я в рубашке родился.

— Я чего позвал тебя, Катран, — морщится Святый. — Слух тут прошел. В вашем отсеке в субботу знатный шмон будет. От трубки избавься. А то я смотрю, она у тебя к руке приклеена, — усмехается он невесело. — Найдут, хер по УДО выйдешь. Понял?

— Да, конечно, — киваю я, а сам лихорадочно думаю, куда спрятать смартфон. В камере, или на складе не вариант. При обыске найдут по-любому.

— Сегодня — завтра позвони кому надо, избавься от симки и телефона. Не приведи Господь, найдут. Кум злой как черт. Мартынов его зять. А твои адвокаты его под несколько статей подвели. Долбоносы, бл. дь, — бросает лениво пахан. Переводит взгляд на помощника, на ходу открывающего бутылку водки. Кто-то приносит стаканы. Разливают по полному.

— Ну, за здоровье, — усмехается кисло Святый. — Дай бог, чтоб пригодилось. До дна пей, Катран.

Не вопрос. Я же не хмелею. Такая особенность организма. Не воспринимаю алкоголь и все. Но Святому и его дружкам знать об этом не обязательно. Не дрогнув, выпиваю стакан и внимательно смотрю на собеседника.

— Симку я выкину, а трубку куда деть, ума не приложу.

— Вон, Кабану отдашь. Он к тебе завтра на склад заглянет.

— Лады, — киваю я. И думаю, что разговор наш уже подходит к концу, но Святый с прищуром оглядывает меня. Глаза-сканеры бегут по моему лицу, словно пытаются подключить еще детектор лжи.

— Она не жена тебе. Девочка эта… Мои пробили… — шепчет тихо.

— Фактически жена, — говорю уверенно и резко. — Мы с ней четыре часа не о цветах говорили…

— Шустрый ты, — добродушно бросает пахан и приказывает глухо. — Женись на ней побыстрее.

— Выйду, женюсь, — киваю я.

— А пока запри где-нибудь. Чтобы никто не нашел.

— Твой отморозок скоро откинется? — цежу напряженно.

— Нет, Тарани еще десять лет чалиться. Он сам тебе больше не помешает. Но дружкам передаст на волю, а они у него больно мстительные. Такие же отморозки. Обязательно какую-нибудь гадость учудят. Мне всех не усмирить, — пожимает плечами Святый.

А у меня реально мороз по коже.

Хотел защитить Соню, а сам подставил ее.