9.4

Орала она долго. Орала, ревела, разве что не кидалась посудой. Уж не знаю, откуда взялось мое отстраненное спокойствие, позволившее мне все это так легко спустить ей.

– А я, было, решил, что всё пройдет спокойно, – уже так отчётливо ощущая расслабляющую, до головокружения пьянящую теплоту от выпитого, сказал я, когда Шмёлева успокоилась. – Но раз так – не пойти бы тебе, Шмелёва прямо сейчас собирать свои шмотки, имеющиеся здесь, и побыстрее проваливать вместе с ними. Если через час не соберешь и не уберешься отсюда на хер, я выкину их в окно.

– Ты просто настоящий гад, – уже совсем без всяких слёз прошипела Диана, растирая косметику по лицу. Она бросила очередной окурок прямо на пол, развернулась и, подхватив клатч, и правда отправилась собирать свои вещи. Практически сорок минут я провел на кухне в своих мутных мыслях. За последние полгода уж точно я не чувствовал себя настолько легко и радостно, как сейчас. Может быть, я и правда козёл, коли так.

Диана собирала вещи, кидая их в свой маленький чемодан, который она оставила у меня здесь ещё в прошлый раз после нашего совместного отпуска. Параллельно я слышала, как она звонила Володе, чтобы он приехал и довез её домой на её же машине, на которой она ко мне приехала.

– Воробьёва… Ты думаешь, что всё так просто, да, Макс? – уже в дверях обратилась она ко мне, прожигая меня ядовитым взглядом. Я вдруг понял, что не вижу в ней ни остатка былой красоты, которой когда-то был восхищен. – Не останется она с тобой, Кедровский. Она уедет. И, поверь мне, очень скоро. Эта мелкая дрянь Алёнка все уши прожужжала мне, что она мечтает о такой сестре, как Воробьёва, что лучше бы ты женился на этой очкастой крысе и всё ревела, что та уедет, как и её папаша в Штаты укатил, и никого у неё, у этой мелкой бедняжки, не останется. Так что уедет твоя Вера, Кедровский. Уедет. И на хер ты ей не сдался, вот поверь мне.

– Шибко много говоришь, – заявил я, хотя холодок от воспоминаний о Вериных словах, о том, что она уедет во Францию, заставил в груди что-то болезненно сжаться.

– Да, много, – сказала Диана, снимая свой дурацкий брелок с одной из связки ключей от моей квартиры, что я ей когда-то дал, и кидая их на тумбочку. – Вот только у них на квартиру уже покупатель есть. Кустов. Тот самый – один из друзей моего отца. Так что, Кедровский, не жди, что тебе сердечко не пожуёт.

Она хмыкнула. Дверь за ней закрылась с легким щелчком. Я повернул замок, облегченно выдохнул, ощутив звенящую тишину и некоторое подобие свободы. Но вскоре все хорошие ощущения начали быстро сменяться осознанием того, что последним я услышал от Шмелёвой о проданной квартире Воробьёвых, об отъезде Веры и её отца.

И эти слова гремели у меня в голове. Гремели, не отпуская. Не переставая…

***

В понедельник я пришла пораньше. Честно говоря, ужасно плохо спала, и, проснувшись после каких-то обрывочных кошмаров, решила, что больше не засну. Собравшись, я поехала на Белорусскую. Гуляла по городу, наслаждалась весной. Как прекрасно было в центре Москвы, и как болело мое сердце от восхищения, смешанного с тоской при взгляде на старинные особняки, маленькие кофейни, рестораны, на стеклянные высотки и отели. Как плакало моё сердце от любви к этим всем людным тротуарам и заполненным машинами дорогам, к этому небу, распахнувшемуся над нашими головами. Я должна буду уехать и оставить всё это. Всю мою любовь здесь, в этом городе. Я оставлю своё сердце в Москве – и оно всегда будет принадлежать ей, а ещё всей моей жизни, прожитой здесь, и, конечно, Кедровскому Максиму. Так-то.

Я пришла на работу сонная и потерянная. Было рано, но, как оказалась, я была ещё не самой ранней пташкой. Оставив сумку на рабочем месте, я, зевая, поплелась на кухню.