14.4

– Я уеду, но всего на полтора месяца,– ответила я тихо. – Макс, слушай, ты не должен никому говорить об этом. О том, что я вернусь… Никто не должен знать…И вообще…

Я замолчала. Максим не сводил с меня взгляда. Он нахмурился, и в следующую секунду шумно, с явным облегчением выдохнул, снова прижимая меня к себе.

Я сразу же закрыла глаза, наслаждаясь его теплом и его объятиями.

– Одно то, что ты вернешься – уже делает мою жизнь осмысленной, – прошептал Максим. – Я люблю тебя, Воробьёва.

– И я люблю тебя, Кедровский, – улыбнулась я, обвивая руками торс Макса. – Да так сильно, что уже и самой страшновато как-то стало.

Макс посмеялся, затем, шепча всякие нежности, расцеловал мое лицо. Как тепло, как до невозможности упоительно… Не в силах сдерживать улыбку, я всё кусала губы, смущалась и краснела.

– И всё же, Макс… – Я запрокинула голову, глядя Кедровскому в глаза. – Это важно. Послушай, ты и правда не должен никому говорить о том, что я вернусь.

Максим смотрел на меня со всей своей серьезностью, чуть хмуро, даже несколько мрачно. Он сначала поглаживал большим пальцем мой подбородок, затем провел им по губам.

– Вера, расскажи мне уже, наконец, в чём дело, – хрипло попросил он. – Что ты скрываешь от меня?

Я чуть отвернулась и закусила губу, ощущая, как неожиданно вдруг слёзы начинают подступать к глазам, как сжимается горло в тугом спазме... В глазах Максима теперь читалась непомерная тоска. Он боялся правды? Он боялся, что я скажу ему о чём-то непоправимом? Я коснулась кончиками пальцев его щеки, провела от скулы до сильного подбородка, ощущая колкую щетину. Макс тут же подхватил мою руку и прижал к губам.

– Может быть, я знаю, как помочь? – спросил Кедровский. Я смотрела на него, и сердце мое рвалось.

– Ничего ты не знаешь, Джон Сноу, – тоскливо произнесла я, понимая, что момент истины всё равно не оттянешь – надо сказать ему обо всём.

Макс усмехнулся, прижав меня к себе. Я слышала, как гулко бьется сердце в его груди. Ощущала его теплое дыхание. Запах моря, пряностей и крепкого кофе. Он ждал, а я решалась. Отстранившись, я снова посмотрела в его лицо. Он молчал, осознавая мои сомнения.

– Ну же?...– шепнул он через минуту, и я наконец решилась.

– Там… Там на комоде возле зеркала, – сказала я, отведя взгляд. – Там лежит «Фауст» Гёте.

– Вера, я читал «Фауста» три раза… – начал было Макс. – Давай-ка…

– Да подожди ты, я тоже, – кладя пальцы на его губы, тем самым призывая выслушать меня. –Тоже три раза читала… Не в этом дело. Иди, возьми книгу и открой… Там салфетка внутри, ты сразу поймешь, где читать.

Макс какое-то время смотрел на меня с некоторым сомнением. Наверное, подумал, что я сумасшедшая.

– Хорошо, – ответил он, наконец. – Посмотрю.

Он поцеловал меня в лоб, развернулся и направился в прихожую.

Я смотрела на то, как он выходит из кухни, и ощущала лишь страх и холод. Обхватив себя руками, я закусила губу и с силой зажмурилась. Господи. Хоть бы это всё не сломало нам всем жизни…

Если Макс не поверит мне – конец придет и моему отцу, и самому Максиму, и вообще всему. Я была убеждена в том, что Максим поверит  – не могла допустить мысли об обратном, не знаю. Не могла и всё.

Пусть даже Сергей его отец, но Макс не дурак, и он должен, просто обязан понять, где правда… Но я всё равно боялась.

Я вздрогнула при одном лишь его тоне.                                   

– Что это, чёрт возьми, такое? – холодно спросил у меня Кедровский, возвращаясь на кухню. В руках он держал книгу.

Я вскинула на него резкий взгляд.

– Ты не веришь мне? – хрипло спросила я надломившимся голосом. Внутри всё оборвалось. Неужели я ошиблась?

Кедровский не ответил. Он был зол. Смотрел на меня, не спуская взгляда.

– Это Василий Альбертович написал тебе?

Я кивнула.

– Это его любимая книга, – ответила я бесцветно. – Он отдал её мне ещё до того, как я пришла к тебе работать. Он не мог говорить со мной там, и сейчас не может. За ним следят. Текст в книге написан так странно именно поэтому. Он делал вид, что помечает что-то, и по букве или слову писал мне это письмо.

Кедровский молчал. Он закрыл глаза на секунду, положил книгу на кухонную столешницу, и тогда я заметила, как дрожат его руки. Я все ещё стояла у окна, не решаясь что-либо сказать или подойти. Макс прислонился спиной к дверному косяку и, опустив голову, потер пальцами глаза.

Некоторое время он молчал, глядя в одну точку где-то внизу. Он был словно бы разбит. Но я не могла понять наверняка.