14.3
Я проснулась на груди у Макса. Мы болтали о чём-то философском, засыпая уже под самый рассвет. И в каком положении болтали, в таком и заснули. Я даже очки забыла снять, и они сползли мне на шею.
Уже проснувшись утром я, стараясь резко не шевелиться, подняла руку и потерла глаза. Надев очки, посмотрела на Кедровского и улыбнулась. Тот спал, и во сне был всё так же невообразимо красив, как и всегда. Ужасно не хотелось будить Макса, поэтому я аккуратно выпуталась из простыней и перекатилась на край кровати. Сладко потянувшись и все ещё улыбаясь, я огляделась в своей комнате – и ведь подумать не могла, что когда-нибудь после бессонной ночи, вот так вот до самого края наполненной любовью, нежностью и страстью, мы с Кедровским будем встречать здесь наше совместное утро.
Я снова обернулась и посмотрела на Максима. Сердце зашлось. Впрочем, надо было идти.
Я вышла из комнаты и в совершенно полном обнажении направилась в душ, по мере приближения к которому, всё больше с усмешкой понимала, что у меня болит всё тело. Так болит, будто бы я всю ночь бежала марафон. Впрочем, эта боль была приятной, так потягивающей, теплой. Такой сладкой, как цветущая истома в моём сердце. Прохладные струи воды заставили меня взбодриться, подумать о насущном. Например, о том, что было уже позднее утро, и вообще-то Кедровскому наверняка сегодня надо было ехать в его офис. Будить я его всё равно не собиралась, не умрут там без него.
Я вышла из ванной, укутавшись в мягкий махровый халат, и тут же направилась к кофе-машине. Время как-то тянулось, ластилось. Я его почти не замечала. Всё сжимала в пальцах чашку с ароматным эспрессо, смотрела в окно и улыбалась – едва-едва, почти не заметно для себя, полностью погруженная в свои нежные мысли…
Надо же, я чувствовала себя по-настоящему счастливой. Это было волшебно. Непередаваемо… Я запоминала каждую черточку этого ощущения… Не знаю, как долго я так простояла, наблюдая за просыпающимся городом: небо светилось весенней лазурью, голуби взмывали ввысь всклокоченными стаями, люди торопились, курсируя по тротуарам, уже почти не различимым за молодой листвой городских деревьев. Столица дышала, жила. Крыши грелись на солнце, окна собирали блики солнца, автомобили ютились в пробках…
Щелкнула дверь ванной.
– Доброе утро. – Макс подошёл ко мне, как раз выйдя из душа. Обнял со спины, и я сразу почувствовала запах шампуня, пряностей и мяты. Кедровский поцеловал меня в скулу, и я, поставив чашку из-под кофе на подоконник, обернулась к нему.
– Доброе, – встав на мысочки, я вернула поцелуй, чмокнув его в подбородок. Впрочем, Макс, тут же взяв мое лицо в свои ладони, склонился и нежно коснулся губами моего носа, затем подбородка, и уже через мгновение, проведя своими губами по моим, поцеловал – так, что моё сердце, казалось, и вовсе на мгновение перестало биться.
Сколько нежности, сколько тепла... Я не могла сдержать улыбку.
– Воробьёва, кстати, я решил, что никуда тебя не отпущу, – прижимая меня к себе и крепко обнимая, прошептал мне Макс в макушку. – И ты даже не рассчитывай на это…
– Макс…
Я закрыла глаза и потерлась носом о его грудь. Господи, вот как так? Всё в нашей жизни стало таким чудесным, таким счастливым. И пусть всё стало в разы прекраснее, но и тут же в разы сложнее…
Что мне теперь делать? Максим ничего не знает о том, что сделал его отец. И одно было наверняка – вряд ли Сергей Кедровский обрадуется моим отношениям с его сыном. Не просто так он до сих пор прессовал Макса по поводу расставания с Дианой. Но, главное, что мне делать теперь? Макс ничего не знал о том, что сделал его отец, и мне нужно сказать ему правду, иначе как? Сердце сжалось, и в животе мигом в тугой и холодный комок свернулась змея волнения.
– Вера, рушить всё то, что началось между нами – это непростительно преступление… – Кедровский чуть отстранился на меня и снова обхватил моё лицо ладонями, поднимая чуть выше – так, чтобы я посмотрела ему в глаза.
Господи, этот взгляд – нежный, любовный, умоляющий… Никогда бы и мечтать не осмелилась, что Максим Кедровский будет смотреть так именно на меня.