Эпилог

– Даже не верится, что папа уже уехал, – задумчиво протянула я, глядя в окно. – И хотя пробыл здесь две недели, мне показалось, что всего пару дней…

Волшебная, поздняя, однако такая невозможно теплая осень играла яркими красками на резных листьях, солнце казалось несколько далеким, но не менее приветливым, и отражалось в глянцевых лужах наравне с уже остывшей просинью неба.

Макс подошёл ко мне, обнимая со спины. Я улыбнулась. Муж поцеловал меня в висок и осторожно положил руки на живот.

– Ой! – воскликнула я удивленно и сразу повернулась к Максу.

– Что? Опять? – спросил он, рассмеявшись.

– Вот точно говорю, что это он на тебя так реагирует, – посмеялась я. – Приветствует пяткой, футболя ни в чем не повинную мать!

– Так, женщина, сын мечтает со мной почаще контактировать, – сказал Макс, улыбаясь. – Так что давай-ка не препятствуй!

– Вот уж ни в коем случае, – заявила я, разворачиваясь к мужу и обнимая его за шею.

Максим склонился и поцеловал меня. Чуть отстранившись, он нахмурился.

– Ну, что, Вер, ты как? – спросил он. – Не передумала?

Я сразу же покачала головой из стороны в сторону.

– Нет, не передумала, – твёрдо ответила я. – Нам уже пора?

Макс поджал губы, несколько волнуясь, и кивнул.

– Да. Надо выезжать, а то в пробки попадём, – сказал он. – Он, кстати, звонил мне полчаса назад…

– Всё в порядке?

– Да. Он очень ждёт нас. Особенно тебя.

Я кивнула. Подхватила мужа за руку, и он тут же сжал мои пальцы в своей теплой ладони.

– Ну и замечательно.

Я ободряюще улыбнулась Максу, и он улыбнулся мне в ответ, хотя я видела по его глазам, что он все ещё очень взволнован. Мы были уже одеты – Максим в тонкий свитер и джинсы, я в тонкое вязаное платье. Оставалось только переобуться, накинуть куртки и вперёд – можно ехать. Мне ужасно хотелось кофе, и я планировала после больницы заехать в какую-нибудь кофейню, а там, может быть, и Надька с Гюго со своими зазнобами подтянутся. Если Надю токсикоз всё-таки отпустил. Вроде бы, на этой неделе ей было куда лучше. А Гюго с Аней заодно расскажут, как у них идёт подготовка к свадьбе, а то всё шепчутся, ненаглядные…

Мы вышли на улицу, и я с удовольствием вдохнула свежий осенний воздух – городской, московский. Как же хорошо! Город шумел и жил. Люди бежали по мокрому асфальту мимо почерневших от влаги стволов деревьев. Кто-то без устали болтал по телефону, кто-то запрыгивал в автобус, девушка, гуляющая с коляской, что-то напевала себе под нос… Сколько жизни вокруг.

Мы с Максом сели в машину и потихоньку выехали с территории ЖК.

– Два дня назад Василий Альбертович был у него, – вдруг сказал Макс. – Он тебе не говорил?

У меня, должно быть, вытянулось лицо от удивления. Я ошеломленно посмотрела на Макса.

– Нет, – пораженно произнесла я. – Ни слова не сказал. Надо же… Я не знала…

– Наверное, не хотел, чтобы ты нервничала. – Пожал плечами Макс. – Они хорошо поговорили. Обо всём. Отец просил прощения и вообще… Мне, конечно, так странно всё это видеть… И верить в это.

– Макс, – мягко произнесла я, глядя на мужа. – Постарайся дать ему второй шанс. Мы часто знаем грех человека, но не знаем о его покаянии. Твой отец мог измениться. Даже я верю в это.

Максим посмотрел на меня. Посмотрел и тепло улыбнулся.

– Я люблю тебя, – протягивая ко мне руку и проводя пальцем по запястью, ответил он. – И я верю, прежде всего, тебе. Но ты права – я должен дать ему шанс.

В больницу мы доехали довольно быстро. Обеденные часы уже закончились, мы проехали через шлагбаум на просторную, ухоженную территорию частной клиники, в которой в очередной раз на обследование забрали Сергея Владимировича. За последние полгода это уже была его третья госпитализация. Сердце надо было проверять, проводя профилактические наблюдения, но, в целом, всё было очень неплохо. А вот касательно психотерапии… Тут уже требовался настоящий уход, с правильно подобранными лекарствами, посещением специализированных санаториев и всем прочим.

Конечно, Кедровский-старший оставался в своём уме, и всё-таки ему стало куда лучше за время активного и, скажем, правильного лечения. Но Максу до сих пор было сложно принять то, что отец был всё-таки, прежде всего, болен, а уже потом жесток и безжалостен. Ибо второе во многом было следствием первого.

Внутри огромного больничного корпуса, куда нам требовалось пройти, было так же чисто, ухоженно и приятно, как и на территории. Мы заполнили несколько бумаг, надели белые халаты, бахилы и прошли по слепящему белизной холлу клиники к лифтам. Четвертый этаж, длинный коридор с окнами, из которых расстилался великолепный вид на больничную территорию с сосновым лесом и небольшим искусственным прудом… В общем-то, тоской здесь не отдавало.

– Вер, – подойдя к палате, обернулся ко мне Максим. Он показался мне несколько бледным. – Давай я зайду первым, мы поговорим, а потом… Потом он поговорит с тобой. Он просил оставить вас вдвоем, так что…

– Конечно, – ответила я, замечая, что тоже немного волнуюсь. – Я подожду тебя здесь.

Макс кивнул, поцеловал меня в лоб и, коротко постучав в дверь, зашел в палату.

Я устроилась на банкетке возле двери. Вытянула ноги и задумчиво уставилась на рыже-красные кроны деревьев, что покачивали ветвями за большими больничными окнами. Время затянулось. Мне показалось, что прошло не меньше получаса, прежде чем Максим вышел из палаты своего отца.

Я вздрогнула, когда дверь открылась, и сразу посмотрела на Макса. Тот выглядел поживее, чем прежде, и меня это приободрило.

– Иди, котёнок, он ждёт тебя, – притягивая меня к себе и коротко целуя в губы, сказал Максим.

Я кивнула, после чего зашла в большую светлую палату, оборудованную самой новейшей медицинской техникой и всякими плюшками для отдыха – типа большого телевизора, полок с книгами, выдвижным столиком для ноутбука и прочим.

Сергей Владимирович лежал на кушетке в стандартной больничной сорочке. Он был по пояс укрыт одеялом, на котором возле его правой руки лежала книга Гёте «Фауст». Я невольно выдохнула, заметив её с некоторым удивлением. Это была книга моего отца, которую я вернула ему ещё перед поездкой во Францию.

Кедровский-старший, всё такой же смуглый, кареглазый и седой, выглядел несколько сгорбленным. Он был не слишком похож на себя, так как всякий его деловой лоск уже давно потерялся, оставив на Сергее лишь какие-то призрачные следы. Тем не менее, мне показалось, что взгляд его стал мягче, а черты теплее.

– Здравствуй, Вера, – поздоровался Сергей. Он указал на кресло, что стояло возле его кушетки. – Проходи, пожалуйста.

– Здравствуйте.

Я прошла ближе к кушетке, заметив, как взгляд Сергея Владимировича скользнул по моему животу. Устроившись в кресле, я сложила руки на коленях. Некоторое время мы с Сергеем молча смотрели друг на друга, и, признаться, я даже как-то потерялась, не зная, что сказать.

– Я очень хотел тебя увидеть, Вера, – сказал мне Кедровский-старший. – Знаешь, ко мне заходил твой отец. – Он постучал пальцем по книге, что лежала возле него. – Дал мне книгу. Одна из моих любимых. Я всегда любил Гёте. Мы с Васей частой обсуждали её. Я был рад, что он приехал ко мне, и что мы обо всём поговорили. Знаешь, это в сердце… – Сергей Владимирович вздохнул, прикрывая глаза, затем он поднял руку и положил на грудь. – Эта вина. И всё раскаяние. Мне жаль, что так вышло. И что такой вышла моя жизнь. Я боялся, что сломал её Максиму. И я сломал бы – и свою, и его… Если бы не ты…Поэтому я хочу поблагодарить тебя, Вера. За моего Максима, прежде всего. И… Я умоляю и надеюсь, что ты простишь меня.

Он замолчал, а я так и сидела, глядя на него во все глаза и по-прежнему не зная, что сказать.

– Я… – Я выдохнула. – Я уже давно за всё простила вас, Сергей Владимирович. И… Спасибо вам за эти слова… Я рада, что всё изменилось и стало таким, как ныне.

Сергей Владимирович закашлялся. Я поторопилась встать с кресла, увидев стакан воды на тумбе, и подала ему. Он осушил его несколькими глотками и сразу дрожащей рукой вернул мне обратно.

Я поставила стакан на тумбу и вернулась в кресло.

– Вера… – прохрипел Кедровский. – Я знаю, что вы с Максимом ждёте сына. Моего внука. Моего и Васи.

– Да. – Улыбнулась я. – Так и есть.

– Могу я тебя попросить кое о чём? – спросил Сергей, он несколько растерянно погладил пальцами одеяло. – Если я доживу, я могу увидеть его?

Я замерла на месте от ошеломления.

– Господи, да что вы такое говорите, Сергей Владимирович? – спросила я, едва ли не с возмущением. – Ну, конечно, вы увидите его! Увидите и познакомитесь с ним… О чём речь?

– Не знаю, как Максим к этому отнесётся, – ответил Кедровский. – Я так и не решился с ним заговорить об этом.

– Он будет этому рад не меньше моего, – ответила я, мягко улыбнувшись. Сергей кивнул. Он улыбнулся мне в ответ – непривычно тепло, как-то по-настоящему.

В дверь постучали, затем в палату вошла невысокая медсестра с большими зелеными глазами и рыжими кудряшками, убранными в узел на затылке.

– Добрый день. Прошу прощения, но у Сергея Владимировича сейчас начнутся процедуры – врач вот-вот подойдёт.

– Да, конечно, – ответила я. – Мне уже как раз пора идти.

Я поднялась с кресла и посмотрела на Сергея. Тот снова улыбнулся мне. И снова как-то совсем по-настоящему.

– Спасибо тебе, Вера. Спасибо за всё.

Я улыбнулась и кивнула, не зная, что ответить.

– Счастливо вам. Поправляйтесь.

Я вышла из палаты и тут же Максим, стоявший у окна, повернулся ко мне. Он протянул руку, нежно взяв меня за запястье, и притянул к себе. Улыбнулся, поцеловав в лоб, затем крепко обнял, уткнувшись в мои волосы. Я крепко обняла мужа в ответ, положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Я вдохнула его запах и всем сердцем почувствовала, как тепло и ярко разливается в груди трепетное чувство любви.

– Как поговорили? – спросил Макс.

– Всё хорошо, – ответила я, поднимая лицо, и глядя в мои самые любимые на свете каре-зеленые глаза.

– Я рад, – сказал Макс, убирая несколько непослушных прядок с моего лица и улыбаясь уголком губ. – Я люблю тебя, моя дорогая Вера.

– И я люблю тебя, Макс, – ощущая, как заливаюсь румянцем, прошептала я. – Но ты обещал мне кофе, а я ещё мне надо успеть добежать до туалета, поэтому романтический момент придется подсократить.

Макс посмеялся.

– Нас сегодня ждёт долгий романтический вечер. Да и вообще, знаешь ли, много романтических вечеров, так что ещё успеешь устать от этой бесконечной романтики.

– Нет, не устану. Никогда, – ответила я, кладя руки на лицо Максима и ощущая кожей колкую щетину на его щеках. – Только не с тобой.

Кедровский улыбнулся, глядя на меня с той самой нежной любовью, о которой я мечтала, наверное, всю свою жизнь.

– И это делает меня по-настоящему счастливым, моя Вера, – ответил он, улыбнулся, а затем, склонившись, поцеловал меня. Я, ощущая сердцем и всем своим существом всю гамму самых разных оттенков своей бесконечной любви, расцвела.

Ведь это и было нашим счастьем – вместе навсегда.