Глава 4

На столе перед камином уже стоит тарелка с мясом, нарезки, хлеб, графины с водой и вином. Ахмед с женой, как всегда, позаботились обо всём. Я киваю на еду, но сам не прикасаюсь.

Алина берёт тарелку, аккуратно кладёт себе кусок мяса, лаваш, овощи и возвращается на диван. Сидит, поджав ноги под себя, и ест маленькими кусочками. Смущённо, как будто вновь боится меня.

Я смотрю на огонь, но украдкой поглядываю на неё. Как держит вилку тонкими пальцами. Как плечо снова открыто. Как поправляет влажные вьющиеся волосы, убирает их ладонью на одно плечо.

Мать вашу… сколько в её движениях женственности и изящности. Она сама даже этого не осознаёт.

— Вкусно, — говорит она негромко. И ждёт моей реакции.

— Жена Ахмеда отлично готовит, — отвечаю сухо, но на неё не смотрю.

Она кивает, потом вдруг снова спрашивает:

— А вы… всегда такой строгий?

Я поворачиваю к ней голову.

— Я строгий?

— Да, — она улыбается уголком губ, но в глазах всё ещё та девичья неуверенность. — Вы смотрите так, что хочется спрятаться. Всегда так смотрели.

Я чувствую, как что-то внутри меня дрогнуло. Это правда: я всегда видел её сдержанную, молчаливую, кроткую. За десять лет мы едва с ней сказали друг другу больше ста слов. «Здравствуйте — до свидания. Как дела — хорошо».

— Ты выросла, Алина, — говорю тихо, больше себе, чем ей. — Но в чём-то осталась всё та же.

Она опускает взгляд в тарелку, проводит вилкой по краю. Потом вдруг почти шёпотом:

— А вы не изменились. Хотя, нет. Стали ещё серьёзнее.

Я сжимаю челюсти. Не могу позволить этим словам пробить броню. Но пробивают. Потому что говорит она не как девочка, которая боится. Я встаю, беру со стола графин, наливаю себе вино, чтобы занять руки. Иначе ещё скажу то, чего не должен.

— Можно мне воды? — вдруг просит она.

Ставлю свой бокал на стол, беру пустой и тоже наполняю его вином. Подхожу ближе, протягиваю Алине. Она тянется за ним, её пальцы почти касаются моих. Мы снова смотрим друг на друга дольше, чем нужно. Я успеваю рассмотреть её глаза — серо-голубые, как озёрная гладь на рассвете. Смуглая кожа тёплая, золотистая от огня камина. И губы… полные, мягкие — такие, что взгляд невольно задерживается.

— Мне неудобно пить рядом с вами, — признаётся тихо, облизнув губы. Я знаю, что этот жест абсолютно случайный, но он меня напрягает.

— От одного бокала ничего не будет, — отвечаю я спокойно. — Для здоровья.

Пригубив немного и зажмурившись, она касается пальцами губ, а я отступаю, возвращаюсь в кресло, ставлю бокал на столик рядом. В камине потрескивают дрова, и какое-то время мы оба молчим, слушаем огонь.

— Слышал, у тебя кофейня, — говорю я наконец, не поднимая взгляда от огня.

— Да, — отвечает она спокойно. — Папа помог открыть. И с местом повезло. На Арбате.

— И как, дела? — спрашиваю коротко.

— Хорошо. Проходимость отличная, уже есть постоянные клиенты, фирменные булочки даже придумали. Мне очень нравится, как всё получается. Я даже думаю, может, сеть попробовать открыть, — улыбается и прикусывает губу, будто сама не верит, что говорит это мне.

— Умница, — киваю. — Любое дело держать — не игрушка.

Она чуть склоняет голову, и я вижу, как её щёки розовеют от жара и вина.

— «Бисквит», — говорит она после паузы. — Так называется.

Я молча киваю. Запоминаю. Пью вино. Оно густое, насыщенное, чувствуется терпкость, которая обжигает и будто будит изнутри. Вкус ягод тяжёлый, спелый, с лёгкой горчинкой, которая держится на языке и не отпускает.

— А этот дом, — тихий голос нарушает тишину между нами. — Вы уже таким купили? Или переделали что-то?

Вновь перевожу на неё взгляд и на этот раз он цепляется за влажные, тёмные пряди, что блестят в отблесках камина. В её вопросе нет праздного любопытства, и кажется, что ей действительно важно.

— Прежний хозяин построил его, но внутри были только голые стены. За несколько месяцев дизайнер с бригадой сделали из него то, что ты видишь сейчас.

— То есть всё сделали под вас?

— Да, — впервые усмехаюсь в её присутствии.

— В этом доме чувствуется ваш характер. В атмосфере, в дизайне, в деталях.

— У меня тяжёлый характер.

Не могу больше сдерживать себя и смотрю ей в глаза. Она не отводит свои, как раньше, а глядит без страха.

— Волевой, — пожимает плечом, — мужской.

Я снова делаю глоток вина, чтобы оборвать разговор. Но взгляд её всё равно держу. Дольше, чем нужно. Молчание становится тяжёлым, плотным. Алина смотрит на пляшущие языки пламени, думает о своём и подносит фужер к губам. Резко, но незаметно для неё дёргаюсь, когда красное вино касается её розовых губ. Выпрямившись, убираю свой бокал на стол и встаю. Нужно движение, иначе я задохнусь.

— Уже поздно. Иди отдыхай.

Она выныривает из собственных мыслей и соглашается. Ставит тарелку с недоеденным мясом на столик, поднимается, одёргивает край свитера и вновь поправляет ворот.

— Дядя Ваня, — взмахнув ресницами, поднимает на меня свои доверчивые глаза. И это разрывает мою привычную броню сильнее любого слова.

— Вано, — поправляю её.

— Вано Давидович, спасибо вам ещё раз за помощь. Вы же папе не расскажете?

Что именно не расскажу, девочка? Как подобрал тебя сегодня на трассе? Как видел, как ты, обнажённая, трогаешь себя в парной? Или как я теперь на тебя реагирую?

Нет, твой отец никогда об этом не узнает. Потому что если узнает — убьёт. А завтра я сам отвезу тебя и навсегда забуду это наваждение.

— Нет, не расскажу. Не переживай.

— Уф, — с облегчением выдыхает она, приложив ладонь к груди. — Это хорошо. Пусть это останется нашей маленькой тайной.

— Конечно. Я провожу тебя наверх, — произношу наконец. Голос звучит спокойно, но внутри всё кипит.