Глава 22. Роман (три года спустя)

(три года спустя)

— И что это за балет в ночном клубе?

«Порнографический», — думаю я, сворачивая на нужную улицу. Все-таки в Питере дышится легче. А пробки не столь длинные и раздражающие. Погода? Ну мне пока нет и тридцати семи, так что жаловаться на сырость я не буду. Весна, мать ее.

— Это экспериментальная постановка очень известного московского режиссера… — Тоня перестает подкрашивать губы, как по мне и так достаточно намазанные, и хмурит фигурные брови. Вспоминает.

В Антонине Морозовой все было фигурным и намазанным. Несколько искусственным, я бы даже сказал.

— Не помню фамилию, — пожимает она круглыми плечами и расстегивает пару пуговиц на блейзере, открывая крупную грудь.

Брови не могли так естественно быть подкрашены, а отличная фигура — результат многочасовых тренировок. Она по-своему хороша, но никогда не сравнится с естественностью… Ани.

Визг шин! Звук клаксона.

Блядь!

— Рома, аккуратнее! — вскрикивает испуганно Тоня, дернувшись, когда мы чуть не врезаемся в «BMW» впереди нас.

— Задумался, — раздраженно бурчу я себе под нос и — спасибо небесам — нахожу парковочное место. Уже темнеет, и свет фар проезжающих машин закрывает обзор.

Спустя еще минут десять мы с Тоней проходим в богемное заведение «Сладострастие», чем-то напоминающее московский «Парадиз» со смесью борделя. Красные ткани, кожаная мебель, круглая сцена и четыре шеста по периметру. Осмотревшись, мы сразу машем друзьям.

Нас уже ждут за заранее заказанными столиками Борис с Владой. Давно и прочно женатая пара, так называемые «чайлдфри».

Усевшись прямо напротив сцены, мы делаем заказ. Аперитив. Дайкири для Тони и… чай для меня. Ненавижу чай.

Только мы с темноволосым Борей начинаем обсуждать последние исследования в области рака, как девчонки — чьи профессии далеки от медицины — на нас шикают:

— Потом обсудите своих больных.

Мы с коллегой по несчастью насмешливо переглядываемся, и я тихо спрашиваю:

— Обнаженка-то хоть будет?

— Обижаешь, — шепчет тот, жадно взглянув на задницу пробегающей мимо официантки. — Конечно. Чего бы еще я сюда приперся?

Я ухмыляюсь и многообещающим взглядом благодарю официантку за принесенный чай. Хотелось виски. Но я зарекся.

Откинувшись в удобном кресле, обитым красным бархатом, я, как и друзья, принимаюсь смотреть представление. Громкая музыка. Смесь классики и дип-хауса. Сначала выходят голые по пояс парни. На головах шахматные фигуры. Черные. Белыми были, разумеется, девушки. Белые лосины или колготки. Видно плохо. И та же обнаженная грудь. И разумеется, все на… пуантах.

Мне словно пинают в грудь, настолько быстро из легких выходит весь воздух. Судорожный хриплый вдох.

Я узнаю ее сразу.

Слишком хорошо запомнил каждый ракурс, в который может повернуться ее тело. Слишком часто разворачивал его в разные позы, пока вставлял член.

Но это была не моя Аня.

Пародия. Насмешка. Иллюзия.

Намалеванное лицо, ноги в чулках и обнаженная, подрагивающая в такт движениям грудь, выставленная на всеобщее обозрение.

Я знаю, что мужики в зале смотрят не только на нее, там было несколько танцовщиц, но зверь внутри меня, спящий целых три года, внезапно подал голос. Восстал на дыбы, заставляя меня сжимать челюсти и скрежетать зубами.

Я на секунду отворачиваюсь, но как загипнотизированный возвращаю взгляд обратно. Ревную?

Нет. Это не моя Аня. Она бы никогда не опустилась до танцев на шесте в низкопробном, ну ладно, пусть и нормальном, но ночном клубе. Ночном, блядь, клубе!

Я просидел не шевелясь, сжимая подлокотники до побелевших костяшек, и почти не дышал все тридцать минут.

Не знаю, о чем спектакль. Кто главный герой и что за костюмы были на актерах. Мне насрать.

Стало насрать и на Тоню, что что-то пыталась мне втолковать.

Я смотрел только на Аню.

Не мою Аню. Красивую суку, которой она стала, нагибаясь низко и раздвигая ноги так широко, что, кажется, вот-вот и колготки в сеточку порвутся.

Так широко, что воспоминания, когда я брал ее на столе точно в такой же позе, пришибли меня кувалдой возбуждения и злобы.

Музыка — Вивальди кажется — отдавалась в мозгу болью, в глазах уже искрило, но я продолжал смотреть и впитывать когда-то потерянный образ. Продолжал глотать этот кактус не прожевывая.

Это не моя Аня. Наверняка двойник или потерянная сестра-близняшка. Кто угодно.

Только не она трется о шест так развратно и сжимает вокруг него ноги, как никогда не сжимала мои бедра.

— Вот сука!

Я вскочил и привлек тем самым внимание. Но меня спасли от объяснений последние аккорды музыки. Зал рукоплескал актерам, и я вместе с ними. Но медленно, не сводя взгляда с уходящих за кулисы актеров.

Интересно, заметила меня? Узнала? Когда-то она могла меня почувствовать даже сквозь свет и жар софитов. А сейчас?

— Рома, ты куда? — спрашивает Антонина, когда я делаю шаг от столика. На нем стояло виски Бориса. Я, даже не думая, что делаю, опрокинул его в себя махом и даже не поморщился. Горячительное растеклось во мне, как ненависть с привкусом похоти.

— Рома!

— Мне надо проверить… — Да, очень надо проверить, не соврали ли мне глаза и чувства. Потому что член отозвался на Аню моментально, как и раньше. — Чистые ли туалеты, — нашелся я. — Столько заразы сейчас бродит.

— Минздрав предупреждает: всегда проверяйте туалеты, — посмеялся Борис, и девушки улыбнулись.

— Я быстро.

Не посмотрев на Антонину, я рванул вперед и быстро стал искать взглядом возможный вход в служебные помещения.

Меня, конечно, не пропустили. Сначала. Пока не показал козырь в любой ситуации.

Когда тысячная купюра пополнила бюджет охранника Толика, я все-таки направился туда, где раздавались голоса и смех. И почему мне не было весело?

— Толик.

Тот обернулся и сделал вид, что не перепрятывал бумажку.

— А девочек у вас снимают?

Высокий, чуть горбатый охранник отвел глаза и переступил с ноги на ногу.

Мысль, что Аня пошла по наклонной, могла и убить меня, но знать я был должен.

— Вообще-то говорить о таком не положено. Сами понимаете, правила.

— Понимаю, — кивнул я, и ловким движением фокусника в карман Толика опустилась еще одна купюра.

— Можно, но это не дешево. Сами понимаете. Они же танцовщицы, — возвел он руки и глаза к потолку. Понятно, что он не мог позволить себе такого удовольствия. Зато мог я. Должность хирурга и заместителя центра трансплантологии это позволяла.

Я ухмыльнулся и, развернувшись, направился туда, куда и собирался.

Разобраться. Действительно ли Аня стала шлюхой или это просто не она. Или…

Когда я увидел ее стоящей у зеркала, меня парализовало. Воздух стал густым, как клей.

Сердце, казалось, сейчас выскочит, как сильно оно забилось. Нет, спутать невозможно.

Потому что родинку на заднице я помню слишком хорошо. Как и то, что Аня клялась никогда ни под кого не ложиться ради денег.

Ну что ж. Я ее обманул, она обманула меня.

Из гримерной выскочила девчонка. Если бы не макияж и грудь третьего размера, дал бы лет пятнадцать.

— Ой, — пискнула она, влетев в меня, но тут же задрала голову, и ее губ коснулась соблазнительная улыбка. — Тебе кого позвать, красавчик?

— Синицыну.

— Кого?

— Аню.

— А, гастролерку, — она уже развернулась обратно к двери, но я остановил, тронув влажное от пота плечо: — Скажи, что к телефону зовут, не описывай, как выгляжу.

Она подмигнула мне и зашла в гримерку. Оттуда палило жаром пота, запахами духов и лака для волос. Но не один запах не смог перебить ее.

Легкий, дурманящий, от которого словно пьянеешь. Запах малины и мяты. Ни с чем невозможно спутать этот аромат любимой женщины.

Я быстро открыл ближайшую дверь. Отлично! Там оказалась кладовая.

Руки уже тряслись от предвкушения. Но я встряхнул ими.

Просто спрошу, как дела.

Вот и все.

Привет. Как дела?

Как дела? Я чуть не сдох без тебя, а ты сиськами трясешь. Как дела?

Давай же, малыш.

Как только Аня переступила порог, выйдя в коридор, я на минуту залюбовался сосредоточенностью на ее лице, острыми скулами, большими глазами. Но вместо «привет, как дела?» я зажал ей рот рукой и втолкнул в темное узкое помещение.