Глава 31

Я плохая. Ужасная. То, что я сейчас делаю, грешно и неправильно.

Воровать вишню в чужом саду неправильно, как и млеть от ласк чужого мужчины. Млеть и выгибаться, чувствуя, как его член готов уже прожечь дыру в моей юбке.

Его губы уже давно завоевали ответственные позиции на шее и празднуют там победу — прикусывают кожу. Его рука на моей груди ликует. Она добралась до сосков и нежно их потирает между пальцами, но через ткань Роме мало. Его руки вступили в сговор, и, пока одна нагло мнет грудь, срывая с моих губ всхлипы, другая уже расстегивает крохотные пуговицы рубашки.

Миссия выполнена, и вот я уже прикусываю губу от прикосновения Ромы к груди и ее вершинам.

Надо бежать, бежать куда угодно — от него… от себя. Только разве сбежишь от себя, когда тебя так трепетно ласкают губы, когда тебя так властно обнимают руки? И желание бежать медленно растекается вместе с моими чувствами, что под давлением тела Ромы просто тают, как шоколад на солнце.

Он мое солнце. Всего раз, за все три года, я ощутила, как мир наполнился красками, всего однажды. Теперь же эти краски снова вошли в мой мир, раскрасили серость, заполнили чувства.

И нет сил противиться влечению. Искушению, в которое Рома превратил простую, почти невинную прелюдию.

Сжимаю бедра крепче, просто боюсь, как бы оттуда не потекло, и чувствую щемящую нежность внизу живота.

Он разворачивает меня одним махом, молча смотрит в глаза и медленно, так медленно поднимает юбку, а под ней трусики, насквозь мокрые, по которым он ласково гладит половые, припухшие губки.

Времени снимать одежду нет, вообще ни на что времени нет, только этот вот такой поспешный последний поцелуй, последний секс, последняя встреча.

Только это мгновение. И я навсегда заберу его с собой, чтобы, когда настанет очередная жопа, доставать из сундучка воспоминаний и просматривать вновь и вновь. Думать о том, как грудь взбухает от его грубых ласк, как его губы втягивают в рот сосок, как его пальцы отодвигают ткань трусиков и проникают в лоно.

Долго-долго он его растягивает, подготавливает одной рукой, а другой просовывает пальцы мне в рот, потому что еще немного, и я сорвусь на крик экстаза. Такой рваный, хриплый крик.

Его пальцы во мне, мои пальцы в его волосах, и от этого хочется верещать от восторга. Не в темноте, не во мраке сна. Наяву. Больше не сны. Больше не мечты. Он реальный, рядом, пусть не любит, пусть только хочет. Пусть только последний раз.

Пальцы в пещерке очень быстро заменяет головка члена. Она проникает неглубоко, водит по складочкам, щекочет, собирает влагу, и вот я уже мычу и чувствую, как медленно, миллиметр за миллиметром, он разрезает своим телесным скальпелем надвое все мои чувства и эмоции. Как он скользит внутри, как мое взбухшее влагалище гостеприимно его обволакивает.

Член внутри, до самого конца, а мои ноги разведены так широко, что я спокойно ставлю их на столешницу раковины и смотрю вниз. На то, как идеальны эти соединенные тела, как идеально соединение.

— Аня, — только и выдыхает Рома, наклоняется вперед и почти опускает мое дрожащее тело на спину, а затем вытягивает из меня член, как ниточку из одежды, полностью, а потом сотрясает мощным скользящим выпадом. До конца и снова назад. И так по кругу, доводя меня до конвульсивного сумасшествия.

Медленно назад и резко внутрь.

Я просто сойду с ума от того, как это сладко, как от этого уходит земля из-под ног, как от этого все плывет.

Но течение быстро ускоряется, как и движения тела Ромы.

Он убирает мне пальцы изо рта, чтобы двумя руками ущипнуть соски, потянуть на себя и быстро поглотить мой очередной вскрик яростным поцелуем.

Он нависает как скала, полностью одетый, но по-животному страстный и непреклонный. Я не могу оторвать взгляд от него, не могу даже воспротивиться своим чувствам к нему. Ненавижу, презираю, но бесконечно хочу.

Рома делает шаг назад, собирает мои ноги вместе и сгибает в коленях, упирается в них руками и снова втискивается во влажное нутро.

Но на этот раз нежности не осталось, голый неистовый трах, который низводит все высокое в разряд похоти.

И я наслаждаюсь и этим. Рваными, резкими толчками, голодными поцелуями и непрерывным магнетическим контактом глаз.

И молчание. Оно сейчас золото. Кажется, скажи слово, и пробьет двенадцать ночи. Только вот Рома не принц, а я не будущая принцесса. Сейчас мы больше похожи на персонажей фьюри, совокупляющихся животных, рычащих и стонущих, не обращающих внимания ни на мораль, ни на место, ни на людей, что ждут нас на вечеринке.

Аня

Все заканчивается слишком быстро. Несколько мгновений ослепляющего восторга, оргазм, поглотивший вспышкой разум, и новое осознание.

А ведь ты прав, Рома. Я действительно стала шлюхой. Только ты сам меня в такую превратил, в личную, на все готовую путану.

Не хочу отпускать его из объятий, не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Мы так и лежим: соединенные, потные, и долго-долго не можем очнуться, не хотим выходить из этого эротического тумана, который заволок наши мозги.

«Ну, раз не хотите вы, то пусть будет кто-то еще», — решила за нас судьба оглушительным стуком в дверь.

— Аня, тебе совсем плохо? Может, врача вызвать? — насмешливо говорит за дверью Афанасьев, очевидно уже прознавший о нашей отлучке, закончившейся случкой.

Рома смотрит мне в глаза и ждет, когда я отвечу «заботливому» Афанасьеву.

— Тошнило что-то. Сейчас иду.

— Давай, давай, а то вас уже ждут.

Рома с пошлым звуком покидает мое тело и подходит ко второй раковине, ополаскивая так и оставшийся твердым член, и поглядывает, как я свожу ноги и медленно спускаюсь на пол.

Ноги не держат, и Рома пытается меня поддержать, но я отклоняю его руку и отхожу в сторону, чтобы поправить одежду.

Приведя себя в порядок и подмывшись, выхожу первой и уже двигаюсь в сторону выхода, как вдруг чувствую вибрацию.

Смотрю на телефон, еще тот самый, подаренный Ромой, оглядываюсь выяснить, не подслушивают ли меня, и отвечаю Марку.

— Маму опять забрали в больницу. Сегодня нашел ее без сознания, — вот здесь ничего нового. Последние два года она почти оттуда не вылезала.

— Позвони Тамаре Михайловне.

— Да как бы уже, просто…

— Ну что? — уже злюсь на брата и его вокруг да около. — Говори как есть.

— Сердце отказывает. И это уже… ну совсем.

Глубоко вздыхаю и прислоняюсь лбом к прохладной стене. Это конец. Как ни ужасно, но болезнь матери стала уже нормой, к ней мы привыкли. А вот смерть. Где взять сердце женщине за пятьдесят? Ее даже рассматривать не будут.

Теперь я стала немного понимать ту девушку, что убила ради своей матери. Сейчас я была недалека от этого.

— Завтра днем буду, — продолжаю разговор. — И приготовь с утра что-нибудь нормальное, а не жареные яйца.

— Чем тебе яйца… — дальше уже не слышу, шум в ушах и отчаянье заполнили голову. Придется уходить с учебы. Это уже давно было известно. Только зря время тратила.

Резко оборачиваюсь и охаю, тут же уткнувшись носом в знакомую, уже несколько мятую рубашку. Интересно, по мне тоже видно, чем я занималась?

— Тебя не учили, что подслушивать нехорошо?

— Рассказывай, — требует он, и меня бесит этот повелительный тон.

— Знаешь что! Просто отвали! — отталкиваю его, но тут же Рома возвращает меня к стене и ставит руки по обе стороны от головы. Возбуждение, получившее свой законный финал, больше меня не тревожит. Скорее гнев, что Рома ведет себя так, словно не в курсе…

— Я прошу оставить меня в покое. Ты сам сказал, трахаемся последний раз.

— Аня, — рычит он и бьет кулаком в стену, так что я невольно вздрагиваю. Я уже и отвыкла от такой страстности. — При чем тут секс? Как давно твоя мать больна?

— Ты задаешь тупые вопросы! — злюсь, снова толкаю его в грудь. — Ты с точностью до моего телефонного звонка должен знать, когда заболела мать. Кому, по-твоему, я первому позвонила?

Рома делает такое лицо, словно я его сковородой и по башке, прямо сейчас. Отходит на шаг и долго-долго хмурит брови.