Глава 40. Рома

Решение ошибочное, я это понимаю.

Понимаю, что рискую потерять Аню навсегда.

Но и ждать, когда она простит, поймет, захочет быть со мной, я не могу. Вернее, захочет. Вчера она вполне очевидно продемонстрировала свои желания.

Член до самого дома стоял как каменный от воспоминаний, как она крутила на нем своей упругой тощей задницей. И правда тощей. В Питере я это почти не заметил, здесь же оценил и выпирающие ребра, и худые бедра.

Правда, это никак не помешало повалить ее прямо там. В этом пропахшем алкоголем и сигаретном дыме клубе. Прямо в той ВИП-комнате, где я заплатил за нее как за шлюшку. До сих пор трясет, когда вспоминаю, как увидел ее на шесте. Как мужики исходили слюной, наблюдая, как она раздвигает ноги, как ласкает палку телом. Моим телом.

Это тело уже давно принадлежит лишь мне одному.

Хрена с два она вернется в этом место. Скорее будет пристегнута наручниками к кровати.

Хм, подобная перспектива и навела меня на мысль отказать Ане в выборе быть или не быть со мной. Поставить перед фактом, тем более для этого у меня есть неопровержимый аргумент.

Она, конечно, не понимает. Хлопает глазами, переступает с ноги на ногу и постоянно теребит замок светлой ветровки.

Даже растерянность Ани меня заводит. Широко распахнутые, на пол-лица глаза, и эти губы, что образуют колечко.

Подавляю в себе желание просунуть между ними палец и подталкиваю ее к зданию.

— Давай, давай, Синицына, мама ждет.

— Что? — сдавленно хрипит она, наконец придя в себя, пока я заполняю карточку на входе. — Что ты здесь делаешь?

— Работаю, — мельком замечаю, как она разглядывает светлые стены и людей.

— Давно?

— Так вот только сегодня и заступил. Пойдем, что ты стоишь как вкопанная?

— Я просто не понимаю, — смотрит куда угодно, только не в глаза, словно не чувствует этого выжигающего душу притяжения, словно не понимает, что у нас просто нет шанса существовать раздельно. — Значит, ты будешь маму оперировать?

— При определенных условиях.

— Что?! — Ого, как ее бомбит от моей неопределенности. — Там моя мама умирает, а ты собрался условия ставить? Да ты…

На любви, как на войне, все средства хороши.

Люди уже оборачиваются, кое-кто ухмыляется.

Нехорошо. Такие разборки наедине надо устраивать, желательно в районе горизонтальной поверхности.

Поэтому напряженно поджимаю губы и тяну Аню на себя, обдавая горячим дыханием ее нежные губы. Шепчу на грани змеиного шипения:

— Ты, малыш, не дома и не на сцене. Сбавь пыл и послушай.

Пристыдил, вижу. Глазки в пол, а вот дыхание от моего захвата за плечо учащается. Как же легко тебя завести, родная. Как же легко я завожусь сам.

— Ты в больнице, — продолжаю нравоучение. — Здесь люди лечатся, учатся, работают. А сцены можешь устраивать в спальне, там я найду прекрасное применение твоему темпераменту.

— Я не собираюсь…

Я не даю ей договорить и тяну в сторону лифтов. Здороваюсь со знакомыми: с кем-то я учился, а с кем-то даже трахался. Замечаю новый ремонт, уже добравшийся даже до лифтов.

Здесь народ, поэтому Аня тихо спрашивает:

— Ты мне можешь объяснить хоть что-нибудь?

— Конечно, могу, — шепчу в ответ и замолкаю, зная, что бешу этим еще больше.

Выходим на третьем этаже, и я сразу провожаю ее в палату к матери, предварительно заставив надеть халат и бахилы.

— Рома, бесишь.

Рывком сдергиваю с нее халат.

— Знаю, — не могу не улыбнуться, наблюдая за надутыми губками и нахмуренными бровями.

Есть своего рода интрига в этом. До конца не сказать, что я задумал. Даже желание жить вернулось. Желание покорять новые вершины. Желание трахаться.

Даже не понимал, насколько всего этого мне не хватало. Насколько не хватало Ани, что дарила мне свой свет, свою энергетику.

С ней хотелось расти, покорять вершины. Рядом с Аней чувствуешь себя мужчиной, а не половой тряпкой.

Ухожу готовиться к операции. Слушаю подтрунивая Михалыча, но не реагирую. Скоро операция, скоро Аня. На душе нет гадливости, что сопровождала меня эти три годы, и я, наверное, как идиот улыбаюсь.

— Хороша, нечего сказать, — слышу голос Михалыча и смотрю в направлении его взгляда.

Аня обнимает свою маму и выпрямляется, явно вызывая меня на разговор.

Киваю Маргарите. Говорю, что она в надежных руках, и выхожу в коридор. Лучше сейчас все выяснить, потому что, как только я надену операционную форму, путь мне только в стерильную операционную.

— Рома, спасибо тебе, — вдруг начинает говорить Аня, но ее прерывает взмах моей руки.

— Прежде чем я войду туда и пересажу твоей матери сердце, ты должна знать…

Аня, конечно, напрягается, брови почти сходятся, и она скрещивает руки под грудью, невольно приподнимая ее.

Странное волнение пробежало по телу, словно вот прямо сейчас решается моя судьба. Но назад пути нет, и я, сделав глубокий вдох, произношу:

— Я это сделаю в том случае, если ты ко мне вернешься.

Аня молчит. Казалось, проходит целая вечность, прежде чем она осознает смысл моих слов. Дыхание учащается. Она как русалка, выброшенная на берег, хватает воздух ртом и задыхается, а затем мою щеку обжигает оглушительный, хлесткий удар.

Ну что ж, вполне предсказуемо, хоть и неприятно. Пятно до завтра точно не спадет.

Впрочем, свое клеймо в моей душе Аня оставила давно и прочно, что мне какое-то обжигающее касание ее нежной ручки?

— Да как… — она делает руками всплеск и таращится на меня, словно не веря своим ушам. Повторить? — Да как у тебя язык повернулся мне такое сказать?

Согласен, ужасно. Вот так ставить тебя перед выбором. Но и у меня его нет. И у тебя нет.

— Скажи, что шутишь.