Глава 6. Гордость или любовь

Когда репетиция подошла к концу, Артур, сегодня совсем распоясавшийся, конечно же ушел, со мной не попрощавшись. Ну, еще бы, в какой-то момент я просто столкнула его со сцены под громкий хохот остальных, когда он в который раз цапанул меня за грудь.

Впрочем, меня больше волновал молчавший телефон, с которого сидя на остановке, я не сводила глаз. Сама позвонить Роме я не решалась, даже включить приложение была не в силах.

В моем теле поселилась удушающая тяжесть, оно словно стало весить килограмм на десять больше. Руки просто крепко сжимали гаджет, впиваясь пальцами, наблюдая как на него стекают слезы, почти мгновенно превращаясь в ледяные шарики. Они скатывались вниз, теряясь в грязном снегу, что так часто сменял кристально белый, утренний.

Вот так бы и сидела на холоде, с отмерзшей задницей, и лицом уже полностью залитым слезами, если бы не гудок автомобиля и знакомый, высокий голос.

— Синицына, ты нам здоровой нужна. Поехали подвезу.

Мне он не нравился. Этот Олег Вениаминович.

Ни его сальный взгляд, ни вечно искривленные в усмешке губы, ни волосы, которые он постоянно откидывал назад, словно припадочный. Но я замерзла, а у него наверняка работал обогреватель, и он наверняка мне ничего не сделает, боясь расправы ректора вуза. Но самое главное, он подвезет меня к Роме, потому что сама я не решусь сесть в такси.

Да, я поеду именно к нему. И буду сидеть в подъезде или возле, и ждать. Ждать, когда он, скорее всего пьяный вернется домой. И буду оправдываться, и буду целовать, потому что не могу жить без надежды, пусть на редкую, но встречу.

Как бы я не хотела от него освободиться, собственные чувства давно загнали меня в капкан и теперь острые края, не давали мне уйти, нанося кровавые раны. На сердце и душе.

— Синицына, ты еще с нами? — насмешливо поинтересовался Афанасьев, уже успев приблизиться и помахать перед моим лицом рукой.

— Конечно, — улыбнулась я, стирая последние слезы и чувствуя, насколько затекли ноги. Все такие движение — жизнь. — Вам будет удобно меня довезти до дома?

Уточнять до какого я не собиралась.

— А ты, из какого района? А, неважно, — махнул он ладонью и очень по-джентельменски открыл мне дверь своей чистенькой, синей мазды.

— С такой девушкой, хоть на край света.

Это была настолько избитая фраза, настолько вялый подкат, что мне жуть, как захотелось закатить глаза. Но вместо этого я мило и ненатурально улыбнулась, почти что, копируя его выражение лица, и залезла в машину. На улице и так было темно, а через тонированные окна, почти не проглядывалась улица, и даже городское освещение.

— Нравится? — любовно погладил он приборную панель, на которой мигало сотни цифр, в которых я никогда не разбиралась.

— Очень, — все, таким же болванчиком ответила я, но меня уже потряхивало от нетерпения. Когда мы поедем?

Я назвала адрес и мы тронулись с места. И если Рома водил машину мягко, также, как ласкал руками, то у Афанасьева были явные неполадки в нервной системе.

Он все делал рывками. Говорил, танцевал, и вел машину. К середине пути, у меня уже не было уверенности, что я увижусь с любимым, скорее с отцом. Вот так и попадают в аварии, гоняя на желтый свет и стартуя раньше, чем загорится зеленый.

— А знаешь, сколько она стоит? — вернулся к разговору о собственных достоинствах Афанасьев. Не удивилась бы, если он прямо сейчас достанет член, чтобы продемонстрировать размер. Немного покопавшись в интернете, я знала что у Ромы все равно будет больше.

— Мне как-то неинтересно, — вежливо ответила я, и взглянула на проносившийся за окном, ночной город. На то как мелькали уличные фонари, яркие вывески магазинов и уже новогодняя иллюминация. Где-то там злился Рома и мне не терпелось увидеть его, даже раздраженно, даже в гневе. Любого. Моего.

— Очень дорого. Я ждал три месяца, пока ее привезут. У нее полная комплектация и новый комплект…

У него не затыкался рот, отчего меня стало клонить в сон. Ну, сколько можно говорить о машинах. Достал! Лучше бы его последний спектакль обсудили, провальный надо сказать. И я могу даже назвать причину такого результата. Расхлябанность. Как движений, так и поведения актерского состава. А кто виноват? Разумеется руководство, перетрахавшее половину актеров. Причем была некая уверенность, что не только женского пола.

— Ты какие машины любишь?

Серьезно? Спрашивать про машины у балерины? Это как спросить у боксера, какие лыжи он предпочитает. Впрочем, была одна машина, которая мне очень нравилась. Трахаться в ней очень удобно, как оказалось.

— Ситроены.

— Французы, — фыркнул он, скривив лицо, сворачивая на нужную улицу. — В них, конечно, есть свой класс, но двигатели слабые, лошадок мало, а скорость они набирают, как черепахи из Тодеса.

Он рассмеялся своей шутке, а я лишь улыбнулась. Вежливо. Натянуто.

— Зато Ситроены надежные, особенно если в них в аварию попадаешь.

— Здесь не спорю. Каталась, значит на французах?

— Меня катали… — я резко умолкла, вспоминая те самые карусели, на которых меня прокатил Рома в своем ситроене. Лихо так, до детского восторга и крышесносного оргазма. А о плохом быстро забываешь.

Мы добрались до нужного дома и уже подъехали к подъезду, когда вдруг Афанасьев спросил:

— Так Веселов с тобой спит или с Губановой?

Такой резкий переход темы заставил застыть гипсом внутренности, и я чуть пододвинулась к выходу. Нащупав ручку, я потянула, но она так и не открылась. Блин.

— С Губановой.

— Как хорошо, а то я думал ты занята, — отстегнул он ремень и буквально вжал меня в дверь, потянувшись к моим губам. Вот это поворот.

— Что вы собрались делать? Я не хочу.

Я подняла руки, чтобы оттолкнуть его, но рефлексы сработали быстрее и по лицу Афанасьева стало растекаться красное пятно. Пощечина не помогла, он только рассмеялся и снова наклонился ко мне.

— Ну давай же, я знаю, когда девочки меня хотят.

— Олег Вениаминович, но я занята, — толкнула я его сильнее, отворачивая лицо от его мокрых, причмокивающих губ.

— И кем же позволь спросить?

— Мною! — прозвучал знакомый, грубый голос в приоткрытое окно, а в следующий момент голова Афанасьева столкнулась с рулем.

— Ай! Сладенький?! Ты какого лешего здесь забыл? — крякнул Афанасьев, потирая затылок. Рома ничего не ответил, а только разблокировал двери и обошел машину с другой стороны.

Меня терзали два чувства. Бесконечное счастье, от того что я вижу любимого и страх. Рома застал меня в машине с другим. И вот теперь, попробуй, объясни этому безо эмоциональному роботу, что блядоватый режиссер просто меня подвозил.

Так, стоп?

— А откуда ты знаешь Олега Вениаминовича? — спросила я, пока Рома буквально вытаскивал меня из чужой машины и вел в сторону подъезда.

— Эй, эй! Рома, — в след нам бежал недонасильник. — Я же не знал, что Синицына с тобой.

— Как же здорово, что теперь ты об этом знаешь. Исчезни, Афанасьев.

Тот только взглянул на меня и улыбнулся. Очевидно, эта драматическая зарисовка его позабавила.

— До встречи на репетиции Синицына. Извини, если обидел.

Ответить Рома мне не дал, буквально впихнув в дверь подъезда, а затем столь же неделикатно в лифт.

— Ай, Рома! Мне же больно, — стала потирать я плечо, которым ушиблась.

— Тебе ли не знать Аня, что боль ведет к удовольствию.

— Это не…

— Закрой рот! — вдруг рявкнул он, от чего я обиженно насупилась.

Опять злится. И что он злится? Я же приехала. И он, вон, вроде и не выпивший. Несмотря на легкую тень ссоры, что пролегла между нами, я не могла на него насмотреться.

Впитывала образ, которым жила последнюю неделю, то и дело опуская взгляд к атрибуту, с помощью которого мне предстоит сегодня извиняться за сорванные планы.

Думаю, можно не говорить, что атрибут уже явно виднелся за ширинкой джинс, серьезно так, их оттопыривая.

Когда мы вошли в квартиру, вокруг нас сгустилась напряженная тишина. Никто не произносил ни слова, в темноте снимая куртки и скидывая обувь с сумками.

Рома потянулся к выключателю, но передумал и медленно повернулся ко мне. Нависая, подавляя, заглядывая в глаза своими черными от темноты.

Вот прямо сейчас, страх захватил меня целиком, легкой дрожью отдаваясь в руках, которые в миг оказались в тисках его пальцев. В таком состоянии я его еще не видела и мне вдруг захотелось спрятаться, убежать.

— Рома, объясни мне…

— Нет, Аня. Это ты объясни мне, — прошипел, хватая меня за лицо.

— Тебе мало меня? Ты решила еще ебарей себе завести?

— Что? — мое удивление было искренним, но Рома ни на грамм не поверил.

— Веселов. Афанасьев. Сколько еще поклонников ты мне покажешь, чтобы доказать насколько ты дорого стоишь?

— Каких поклонников? Рома, ты несешь ерунду. Афанасьев просто подвез меня. Он просто.

— А ты просто дала себя полапать

— Лапаешь меня сейчас ты, — попыталась я вырвать руку, но проще было вырвать с корнем дерево. — Они ничего не успел, и если ты помнишь я влепила ему пощечину.

— Не сильную, раз он только развеселился, — грубо напомнил Рома.

— Нужно было действовать как ты, и заставить целоваться с рулем?

— Все лучше, чем наблюдать, как целуется с ним моя… — он резко замолчал и вот тут меня понесло. Я даже мысленно, не могла как-то назвать себя по отношению к нему. Я просто не знала. Не знала, как бы он представил бы меня свои коллегам и друзьям.

— Отлично Рома, ты даже не знаешь, кто я тебе. А я скажу! Отпусти меня! — все-таки вывернулась я и отошла к двери. Я не хотела уходить, но готова была это сделать, если прямо сейчас ничего не изменится.

Нельзя обращаться с человеком, как с вещью, а потом уповать на судьбу, что она потерялась.

— Я скажу кто. Девочка по вызову. Любовница. Шлюха! — ткнула я в него пальцем.

Он дышал тяжело, в полумраке это ощущалось сильнее. Особенно сильно, когда он резким взмахом руки прижал меня к входной двери, больно ударив затылком.

— А кто спорит малыш? Тебе с самого начала, были известны правила этой недетской игры. Или я ошибаюсь?

Он приблизил свое лицо ко мне, вглядываясь и ожидая ответа. Признавать было больно, хотелось кричать и требовать уважения. Но против правды не пойдешь.

— Нет, не ошибаешься — покаянно ответила я, но тут же воспряла духом. — Но это не дает тебе права…

— Это дает мне право знать, что ты танцуешь только на моем члене.

— Не груби. — отвернулась я, и напоролась взглядом на зеркальную поверхность шкафа, в котором так хорошо были видны наши силуэты. Мой маленький, изящный и его высокий сгорбленный, чтобы лица были на одном уровне. Он повернул к себе мое лицо и спросил:

— И почему скажи на милость я мучаюсь всю неделю, сдрачивая каждый раз после твоего соблазнительно голоска, избегая на все готовых баб, а ты крутишь задом…

— Я не перед кем, ничем не крутила, — моему возмущению не было предела. За кого он меня принимает?

— А ты считаешь, Афанасьев по доброте душевной юных девочек в машину сажает? Тебе рассказать, кто он?

— Я, не дура. Я все знаю. Рома ты сдавил мне горло, — напомнила я, когда его рука с лица переместилась на шею и чуть сжала. — Он бы ничего не сделал… Не посмел бы.

— Зато Веселов, я смотрю сильно смелый, — рявкнул он, и потянулся к куртке, а затем достал телефон и открыл ватсап.

Я зачаровано смотрела на изящные па, запечатленные в стоп-кадре и не понимала… А что такого нашел здесь Рома?

— Захотела показать мне, как хорошо…

— Рома, не смеши меня, это просто балет! Просто танец. И если в стоп-кадре и выглядит, как.

— Порнуха.

— Да нет же, — вскричала я, топнув ногой. Он так говорил, словно я в порно актрисы подалась. — Посмотри, вот это гранжете, вот это.

— И знать не хочу. И видеть этого тоже не хочу. — отошел он, проведя дрожащей рукой по волосам. — Ты меня до дурки доведешь. Зачем было это присылать?

— Это не я. Как бы я тебе послала. Я ж на сцене весь вечер была. Это…

Рома смотрел выгнув бровь, ему явно было наплевать, как получилось это недоразумение. Губанова, сучка!

— Ну, послушай, — улыбнулась я, и, отложив телефон, приблизилась к этому сгустку обиды и злости. От него исходил гнев, который можно было буквально растереть между пальцами. Я, рискуя всем и вся вошла в его личное густое пространство, словно в некий сумрак, не отрывая взгляда от потемневшего в гневе лица.

— Аня, я зол. Думаю тебе лучше…

— Я уйду, если ты скажешь, — подошла я ближе. — Просто я хотела сказать, что когда танцую, то…

— Что? — спросил он, наклоняя голову, когда я прижала ладони к его твердой, накаченной груди и мягко лизнула влажную кадык. Меня пробрало от собственной смелости, а Рома вздрогнул и прищурился.

— Когда танцую, я думаю о тебе.

— Продолжай, — наконец оттаял он, и рукой коснулся моих влажных от снега волос.

— О том, как ты меня целуешь. — облизнула я губы, зная что он внимательно следит за каждым моим движением. Особенно если это движение языка. — О том, как сжимаешь в объятиях.

Наши губы находились на таком мизерном расстоянии, что дыхание от моих слов уже смешивалось с его, а мужская руки все крепче стискивали затылок.

— О том, как глубоко ты в меня входишь, о том, как твой член скользит во мне.

Рома больше не хотел слушать. Нападение его грубых жестких губ было столь сладким и нужным, что я просто растеклась лужицей у его ног.

Так бы и было, не подними он меня за бедра и не прижми к себе. Одна его рука забралась под одежду, другой он расстегивал мне джинсы, пока мои руки старательно ему вторили.

С мужским ремнем я так и не научилась обращаться, поэтому, уже раздраженной медлительностью Рома, просто понес меня в комнату, включив лишь приглушенный свет. А затем, заставив взвизгнуть, бросил на застеленную темным покрывалом кровать.

— Я давно не испытывал такого желания убивать, — грубо и хрипловато говорил он, наблюдая как я в нетерпении стягиваю с себя джинсы, а сам снимая совершенно ненужные вещи.

— Ты был бы великолепным ревнивым Отелло, — улыбнулась я, и поманила его пальчиком.

— Хм, — хохотнул он. — Сомневаюсь, что Шекспир имел ввиду эротическую асфиксию, когда писал об удушении Дездемоны. Но если хочешь, можем попробовать.

Когда он остался в одном белье, то хитро улыбнувшись, залез на кровать помогать мне избавляться от моего, при этом не крепко сжимая шею.

— Я бы не дала себя убить. — хрипло прошептала я, уже чувствуя неприятное давление на горло.

— Зато дашь себя трахнуть.

Когда я осталась обнаженной, просящей ласки, изогнутой от его поцелуев он прошептал:

— Ты моя женщина. Я сделал тебя своей и хочу, чтобы ты моей и оставалась. И не смей думать о себе, как-то иначе.

Эти слова вызвали такое болезненное защемление в груди, что из глаз брызнули слезы, а губы сами самой произнесли:

— Я люблю тебя и не хочу этого скрывать.

— И не скрывай, — сказал он, рукой уже найдя самое чувствительное местечко и нежно его массируя. — Про любовь я врать не буду, просто скажу, что схожу от тебя с ума.

— Ревнуешь, — уже на грани шепота, стонала я.

— Впервые в жизни, так что есть чем гордиться, — улыбнулся он, захватывая в плен своих рук, мое лицо и целуя. Настойчиво. Глубоко. Не давая и шанса вырваться из этой блаженной хватки языка и губ.

Больше мы не говорили. Когда его большой, с крупной головкой член, одним протяжным движением погрузился в мое узкое тепло, стало не до разговоров.

Он растягивал стенки влагалища, заставляя меня буквально задыхаться от собственных ощущений. И сколько бы я не танцевала, сколько бы не возбуждалась от музыки, ничего… Ничего не могло сравниться с резвыми, рваными толчками его бедер и члена, так идеально скользящего внутри меня.

— Готовая, всегда готовая, для меня.

И это было очередной правдой, сносящей все рамки гордости и сомнений. Я хотела быть здесь, я хотела быть с ним, чувствовать, как он врывается в меня, буквально вдавливает своим весом в матрас и сжимает ягодицы, чтобы еще сильнее и глубже проникнуть, чтобы захватить в плен чувств и эмоций.

Мои руки царапали его спину. С губ, то и дело срывались стоны, а он продолжал меня трахать, продолжал держать в объятия-тисках и целовать грудь, втягивать сосок, прикусывать, обостряя и без того дикие волны страсти.

Движения его бедер ускорились, а хватки на теле стала болезненной. Но боль почти не чувствовалась, меня целиком и полностью захватил экстаз. Он приближался, он поглощал, он вынуждал прервать зрительный контакт, и полностью отдаться нирване.

Пульсация его члена во мне, то как он увеличивался… Все это было невозможно изумительным.

Рома зарычал, грубо — по звериному, и прикусил кожу на моей шее, в несколько мгновений достигая оргазма, в котором уже несколько секунд билась и я.

Тряслась задыхалась и повторяла снова и снова:

— Люблю.

А он на это только вытер со лба пот, целуя меня нежно и романтично, а затем совершенно не романтично выдал:

— Придется тебе выписать таблетки. Противозачаточные.

Мы устало засмеялись, пока снова не начали целоваться, лаская друг друга руками, и елозя голыми ногами друг по другу.

Его семя залило мне живот и грудь, запачкав и его. Так, что первым делом Рома понес меня в душ, хотя после таких танцев, все что я хотела это спать. Я и правда устала, поэтому, наверное только с третьего раза услышала трель мобильника.

Рома остановился, держа меня на руках и долго смотрел в темный коридор, в котором мелькал голубой экран смартфона, высвечивая наверняка номер больницы.

Он смотрел туда, как загипнотизированный, а я думала, что если вот прямо сейчас, он снова сорвется на работу, то как бы мне не было больно. Я просто уйду. Я просто проревусь, подумаю о смерти, но оставлю короткий период жизни с именем «Рома» позади. Наверное. Я постараюсь.

— Надо посмотреть, кто, — шепотом, прижимаясь к нему, напомнила я, радуясь что можно, еще хоть немного побыть с любимым. Побыть его женщиной.

— Надо.