Глава 23

Глава 23

Сон не шел, хоть тресни. Проворочавшись полчаса и пару раз мысленно пройдясь по недавним событиям, я понял, что уснуть не смогу. Можно было бы позвонить Нике, но дергать ее почему-то не хотелось.

Поэтому я встал, оделся и пошел гулять, да народ неспящий потешать. Но народ оказался суров, моим видом не потешался, лишь крепче сжимал оружие, да сверкал эфиром из глаз. Внутренняя охрана тут такая же суровая, как и в императорском дворце — у бабушки врагов не счесть, а значит, бдили и следили.

Вышел на улицу — тишина. Луна на небе, звезд много — хороший день, наверное, будет. Увидел одинокую фигуру, сидящую на лавочке. Обостренное зрение и дух приключенца подсказали мне, что это Софочка, а значит, если куда и идти, то точно не в ее сторону. Сказано — сделано. Развернулся и потопал медленным, крадущимся шагом куда подальше, тая надежду, что меня не заметят. Не прокатило.

Меня таки спалили и, судя по быстрым, догоняющим шагам позади, возможно, собирались на этот раз спалить огнем.

Но я храбрый, поэтому не стал убегать, решив встретить смерть задом, показывая этим свое к ней отношение. Вот и просто шел, пока дама с косой — кстати, ей эта прическа явно не шла, — не догнала меня и не пошла рядом. Молча, что странно и даже немного интересно.

— Чего не спишь? — молвила она голосом человеческим.

— Тот же вопрос тебе, — проявил я дружелюбие. Ругаться не хотелось, а лимит драк я на сегодня исчерпал.

— Да как-то… Навалилось все. Ты, кстати, инициацию прошел — поздравляю.

— Не слышу в голосе иронии и издевки, — недоверчиво усмехнулся я.

— Потому что в нем ее нет. Что, думаешь, мне так нравится быть сукой?

— А разве нет? — изумился я.

— Ну, может быть, — Софа говорила непривычно тихо и как-то по новому, что ль. — Знаешь, я ведь не считаю тебя семьей, родственником или вообще хорошим человеком. Ты меня бесишь до зубовного скрежета, потому и желание убить тебя зашкаливает.

— Влюбилась, значит, –констатировал я.

— Не пори чушь, — поморщилась она. И неожиданно призналась: — Кажется, я вообще не могу любить. Умерло во мне все вместе со смертью отца. Он был для меня всем, а теперь не осталось ничего.

— А ты попыталась хоть как-то исправить эту ситуацию? Почему решила, что мы не можем быть ближе друг другу? Зачем надевать маску стервы, сделав ее своим вторым лицом, а то и первым?

— Так проще, да так, наверное, даже правильней. В среде змей не стоит быть птичкой. Сожрут сразу.

— Ну и каково это — шипеть на всех? Много тебе это радости приносит?

Я увидел лавочку и присел, а София принялась расхаживать туда-сюда. Казалось, она говорит не со мной, а с собой.

— Не поверишь, но да, много. Я ведь тебя почему ненавижу — ты мальчик, родившийся с золотой ложкой во рту. Все для тебя и все тебе. Как же, сын Великого Канцлера, сам будущий канцлер! У тебя все решено, и дорога прямая. Надо просто идти по ней, никуда не сворачивая, и тогда добьешься всего. Ты ведь верно сказал, я Романова лишь по фамилии и мое место там, где укажут. И что в остатке есть у меня? Пик карьеры — выйти замуж и рожать детей от нелюбимого мужчины. Я ведь товар. И когда я это поняла, то сделала все, чтобы покупателя не нашлось.

— Ну и зря. Все равно появится тот, кто захочет с нами породниться, в надежде что-нибудь урвать. И возьмут тебя, даже если бы ты была кривая и косая. А так личико-то симпатичное, что уже в плюс. А характер… Поверь, и не таких обламывают. Главы родов — суровые мужики и, в отличие от моего отца, миндальничать не станут. Пару раз спалят до костей, залечат — и станешь шелковой.

— Вот этого я боюсь. А ты, — она остановилась и повернулась ко мне. — Что бы ты сделал на моем месте?

— Эк тебя припекло, сестренка, –усмехнулся я. — По возрасту я не вышел, чтобы старшим советы давать. Да и не примешь ты его от меня и сделаешь наверняка наоборот.

— А ты попробуй. Ну вот так вот, забудь на мгновенье о наших отношениях и дай совет. Искренний, как родной.

— Совет? — задумался я. — Знаешь, еще несколько дней назад я бы тебя послал, потому как сам не знал бы, что делать, а теперь скажу. Ты верно сказала, что у меня прямая дорога — вот только захочу ли я по ней идти? За меня все решили? А спросить? Нет, так-то меня все устраивает, но я не хочу идти по их дороге, как бычок на привязи. У меня свой путь к вершине. Путь, который я выберу сам. И вот тебе мой совет — сделай так же. Иди своей дорогой. Как бы ни сопротивлялись окружающие, сколько бы камней на ней не было. Это в любом случае будет твой осознанный выбор и ничей больше. И даже если ты расшибешь на нем лоб, сломаешь ноги или руки и, вполне возможно, умрешь, ты будешь знать, что винить в этом надо лишь себя. Не справилась, не смогла — значит, недостойна. Как бы больно ни было — не ной. Как бы тяжело не стало — стисни зубы и двигайся дальше. Быть может, в никуда, а может, в конце пути ты найдешь то, что ищешь.

— Мудрено как-то.

— А чего ты хотела? Божественных откровений? Так закончились они аккурат перед нами — все расхватали. Ты запуталась, сестра, и самое хреновое, что винишь в этом нас, а не себя. И пока ты будешь отрицать очевидное, то так и будешь оставаться той самой злобной тварью, каковой тебя все и считают. Подумай и сделай правильные выводы. Или не сделай — мне все равно. А теперь прости, — я протяжно зевнул, — кажется, прогулка пошла мне на пользу. Страшных снов.

Встав, я пошел обратно, оставив ее за спиной. Даже не стал оглядываться, напрочь выкинув этот разговор из головы. Вот еще — пусть сама разбирается со своими тараканами А мне надо поспать. Зная бабушку, веселье только начинается…

— Готов? — княгиня смотрела на меня, как блоха на собаку, явно предвкушая, как хлебнет моей кровушки.

Мы стояли перед высоким забором, в дальнем углу поместья. Тут я никогда не бывал и понятия не имел, что за ним находится.

— Неа. Но тебе ж плевать, –зевнул я так, что едва челюсть не вывихнул.

Три часа всего поспал и, конечно же, не выспался. Ох, чую, отольются мне слезами недобранные часы сна.

— Именно так, плевать. Значит, слушай сюда: ты прорвался на первый этап усиления тела — молодец. Пробудил источник — два раза молодец. Но он нестабилен, и это плохо. И умней ты не стал, что плохо вдвойне. Так что предстоит тебе ускоренный курс молодого мага, и я буду не я, если ты перед академией не стабилизируешь все, что получил. Поэтому… Прапорщик!!! — рявкнула она так, что с деревьев с возмущенным карканьем взлетело воронье, явно готовившееся клевать мою хладную тушку.

— Госпожа «Гюрза»? — как из-под земли появился тот, кого позвали.

Если бы бабушка хотела создать эталон армейской безысходности в человеческом облике, явившийся на ее зов мужик сгодился бы в качестве заготовки. Лет пятидесяти, сухой, как щепка, с лицом, которое, казалось, было высечено из гранита недовольства. На нём был камуфляж старого образца, вылинявший до состояния «универсального грязно-болотного» цвета. Из-под пилотки, надетой с безупречной прямотой, выбивались седые вихры. Но главное — глаза. Маленькие, свиные, пронзительные. Они смотрели на меня так, будто я был не внуком княгини, а недоделанным, бракованным снарядом, который вот-вот рванёт у него в руках.

— Слушай мой приказ, «Феня». Мой внук с этого момента получает позывной «Салабон». Он страстно жаждет научиться владеть всем, чему мы только можем его научить. И учить мы начнем с пробежки вокруг поместья. Думаю, десяти кругов на первый раз будет достаточно. А после — полоса испытаний для «духов».

— Эй, а чего это сразу Салабон? –обиделся я. — Хочу нормальное погоняло!

— Не заслужил еще, — сверкнула глазами княгиня. — Пока не пройдешь сержантскую полосу препятствий, даже не мечтай. А вот если и старшинскую осилишь, разрешу выбрать позывной самому.

— Ух ты… А еще, наверное, и офицерские есть, да? — я изо всех сил постарался вложить в вопрос как можно больше иронии.

— Есть лейтенантская, майорская, полковничья…

— А генеральская?

— У меня тут, по-твоему, безграничные земельные владения? — возмутилась она. — Такая только в академиях существует. И на нее соваться можно только в ранге архимага, не меньше. Но тебе пока и «духа» хватит. И как будешь проходить, постарайся себе ничего не сломать — за каждый истраченный на тебя лекарский артефакт будешь получать усиление нагрузки.

— Прозвучало ни разу не привлекательно, — засомневался я. — Может, я…

— Не может. Мой внук должен быть сильным. Твой отец оставил четкие инструкции в отношении твоей персоны, и я твердо намерена их выполнить.

— Он меня не любит, –пожаловался я.

— Зато я очень люблю.

Бабулина улыбка, больше похожая на оскал, внушала сомнения в ее искренности, но деваться было некуда. Позади Москва, бары и гулящие девки. А здесь придется превозмогать, чего я очень не люблю.

— Выполнять!

Бросив напоследок предостерегающий от всяких глупостей взгляд, княгиня потеряла всяческий интерес ко мне и удалилась, оставив меня наедине с этим образчиком военной муштры.

— Салабон, — посмотрел он на меня. Голос у него был какой-то скрипучий, будто ржавые петли.

— Вовчик, вообще-то, — попытался я вставить свои пять копеек.

— Закрыл варежку! — рявкнул он, и я инстинктивно сглотнул. — Здесь ты — Салабон. Я — прапорщик Феня. Мне призвала твоя бабушка, дай ей бог здоровья, чтобы сделать из тебя человека. Или хотя бы подобие оного. Понятно?

— Понятно, — прошипел я.

— Не слышу!

— Понятно! — гаркнул я, чувствуя, как по щекам разливается гневный румянец.

— Вот теперь понятно. Задание знаешь?

— Десять кругов вокруг поместья, потом полоса…

— Молчать! Задание знаю я! Твоя задача — бежать, когда я скажу «бежать», и ползти, когда я скажу «ползти». Всё остальное — мои проблемы. На старт! Марш!

Он не стал ничего объяснять про темп, про дыхание. Просто указал пальцем в сторону начала гигантской, как я теперь видел, просеки, которая уходила вглубь парка, огибая всё поместье.

Я вздохнул, послал мысленное проклятие всем Зотовым, начиная с основателя рода, и рванул с места. Ноги отозвались немой, но выразительной болью. Легкие, ещё не отошедшие от вчерашнего стресса, загорелись после первых же ста метров. Сердце принялось колотиться где-то в горле.

Первый круг был относительно терпимым. Я бежал, ругаясь про себя на бабушку, на Феню, на этот прекрасный мир, на горского князя Махмуда (особенно на него), на конструкторов поездов, на судьбу-злодейку. Бежал и думал: «Десять кругов… Она с ума сошла… Это же километров двадцать, если не больше…»

Феня бежал рядом. Бесшумно, легко, дыша ровно. Он не подгонял меня, не кричал. Просто был. И его молчаливое присутствие казалось хуже любых криков.

На втором круге началось. Тело, которое «дура», наконец осознало масштаб происходящего и взбунтовалось. Ноги стали ватными, в боку закололо так, будто туда воткнули раскалённую кочергу. Пот залил глаза.

— Эй, Феня… — задыхаясь, выдавил я. — А передохнуть…

— За разговоры — дополнительный круг, — отчеканил прапорщик, не сбавляя шага.

Я застонал, но заткнулся. Мысли теперь были просты и лаконичны: «Б… бабушка… стар… сука… умру… ей же хуже… будет некому… передать… её… страшные… гены…»

Третий круг. Мир сузился до тропинки перед моими глазами, до хрипа в собственной груди и до фигуры Фени, маячившего сбоку. Я уже не ругался. Я молился. Всем богам, включая древнегреческих и тех, что, возможно, покровительствовали бегунам-самоубийцам.

Четвертый, затем пятый круг. Это был предел. Я бежал, вернее, нелепо шлёпал ногами по земле, почти падая на каждом шагу. В ушах шумело, в глазах темнело.

«Сдохну, — подумал я с чистой, почти философской ясностью. — Прямо здесь. Остановится сердце. И пусть потом эта старая карга объясняет отцу, почему её внук, прошедший через крушение поезда и магическую инициацию, отдал концы на утренней пробежке».

— Не заваливайся! Ровнее дыши! — вдруг рявкнул Феня прямо у меня над ухом. — Ты же не баба на сенокосе! Дыши, Салабон!

Его окрик, как ни странно, меня встряхнул. Я попытался выровнять дыхание, сделать его глубже. И… о чудо! Стало чуть легче. Не намного, но достаточно, чтобы не рухнуть.

Шестой, седьмой, восьмой, девятый круги слились в один сплошной болевой кошмар. Но я бежал. Скрипя зубами, сплёвывая солёную слюну, но бежал.

Где-то на девятом круге случилось странное: тело, окончательно осознав, что его не пожалеют, сдалось. Боль никуда не делась, но она стала фоновой, как шум в ушах. Появилось какое-то второе, механическое дыхание. Я перестал думать. Перестал воспринимать окружающее. Просто бежал.

Десятый круг. Феня, который всё это время был моей безжалостным тенью, наконец сказал:

— Стоп.

Я остановился так резко, что едва не грохнулся лицом в грязь. Упираясь руками в колени, хрипел, как умирающий паровоз, и смотрел на землю, на которую с меня капал пот, образуя маленькие тёмные пятна.

— Ну что, Салабон, размялся? — спросил Феня. В его голосе, кажется, прозвучала едва уловимая нота… одобрения? Да нет, показалось.

— Убейте… меня… — сквозь хрипы выдавил я.

Он на секунду задумался, потом с сожалением покачал головой:

— Такого приказа не было. Теперь полоса препятствий. Вон там.

Он махнул рукой в сторону открытой калитки. То, что я увидел, заставило меня забыть о боли в ногах.

Какой дурак назвал ЭТО полосой⁈ Наверное, тот же самый, что собрал в одном месте все самые дурацкие и унизительные снаряды, которые только могли придумать злые гении военной подготовки.

Грязная, наполненная мутной водой канава. Забор из гнилых досок с колючей проволокой наверху (на безопасной высоте, но выглядело угрожающе). Стена с намёком на верёвочную сеть. Участок с покрышками, похожими на археологическую находку. И что-то вроде бревна, которое нужно было пройти, балансируя.

— Это… самая слабая? — прошептал я.

— Для Зотовых — слабая, — невозмутимо ответил Феня. — Для салабонов — в самый раз. Начинаем с канавы. Ползком, по-пластунски. Марш!

Я на подгибающихся ногах подошёл к краю канавы. Вода в ней была цвета густой болотной жижи и пахла так, будто там несколько лет хоронили несвежую рыбу. Я жалобно посмотрел на Феню. Он бесстрастно смотрел на меня. В его глазах читалось: «Ныряй, красавец».

Со вздохом, в котором отразилось всё моё потерянное достоинство, я плюхнулся в грязь и пополз. Холодная, вонючая жижа мгновенно залилась за воротник, в уши, в нос. Я полз, отчаянно работая локтями и коленями, периодически выплёвывая гадость и мысленно посылая бабушку в самые тёмные уголки преисподней.

«Вот тебе, княгиня, твой внук ползёт по дерьму! Довольна⁈»

Выбравшись на другую сторону, я представлял собой зрелище, достойное кисти художника, специализирующегося на страданиях. С меня медленно стекала грязная жижа, в волосах путались какие-то травинки и, боюсь, пиявки.

— Медленно, Салабон, очень медленно! — прокомментировал Феня. — Дальше. Забор.

Забор. Эти гнилые доски смотрели на меня с немым вызовом. Я разбежался, оттолкнулся, ухватился за верхнюю доску… И она с треском подломилась у меня в руках! Я шлёпнулся обратно в грязь, больно ударившись спиной.

— Дерево любит ласку, Салабон, а не грубую силу! — проинструктировал Феня. — Ищи крепкое место!

Я, скрипя зубами, нашёл другое место, зацепился, перевалился через забор, задев штаниной проволоку с характерным звуком рвущейся ткани. Теперь я щеголял в штанах с модным разрезом от колена до щиколотки.

Стена с сеткой. Я карабкался, как пьяная обезьяна, сетка била меня по лицу, путалась под ногами.

Покрышки. Мои ноги путались в них, я спотыкался, падал, поднимался, ругаясь уже не про себя, а вслух, на весь лес: «Да что же это за… мать вашу!.. кто так строит… я вас всех…»

Бревно. Я встал на него, сделал два шага и, конечно же, съехал, шлёпнувшись в очередную лужу. Феня, наблюдавший за этим цирком, даже не шелохнулся.

— Сосредоточься, Салабон! Центр тяжести! Поймай баланс!

Я встал, отряхиваясь (бесполезное занятие), и снова полез на бревно. На этот раз прошёл, размахивая руками, как заправский канатоходец после бутылки водки. Спустился.

Задание было выполнено.

Весь в грязи, в потёках пота, с разорванной штаниной, я стоял и дышал, как загнанная лошадь, чувствуя, что вот-вот моё тело окончательно откажется от сотрудничества с мозгом.

Феня не спеша подошёл ко мне. Осмотрел с ног до головы. Покачал головой.

— Ну что, Салабон. Для первого раза — сойдёт. Еле-еле, но сойдёт. Завтра будет лучше.

— Завтра? — я уставился на него в ужасе. — Вы что, серьёзно⁈

— А ты как думал? Ее Сиятельство приказала привести тебя в форму. Форма, Салабон, она не с неба падает. Её вылизывают, вымучивают и высиживают. Как яйцо. Так что завтра в это же время. Только кругов будет двенадцать. И полоса — чуть посложнее.

Я простонал. Это был звук, в котором смешались отчаяние, ненависть к мирозданию и тлеющая искорка какого-то дикого, животного упрямства. Не сдамся! Чёрта с два сдамся этой старой карге и этому гранитному прапорщику!

— Понял, — хрипло сказал я.

— То-то же. Теперь иди, мойся. И смени портки. На завтраке княгиня желает видеть тебя в человеческом облике.

Он развернулся и зашагал прочь, оставив меня одного посреди поляны, пахнущей потом, болотом и моим собственным разбитым самомнением.

Я медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, побрёл к дому. Но по дороге, странное дело, в этой усталости, в этой боли и вселенском унижении, стало прорастать что-то новое. Не сила. Ещё нет. Но какое-то… право. Право не быть жертвой. Право, оплаченное вот этой грязью, потом и матерными словами, выкрикнутыми в пустоту.

Бабушка, чёрт бы её побрал, возможно, знала, что делала, нехотя признал я. Пусть и делала это самым жестоким, самым садистским способом.

«Ладно, Салабон, — подумал я, заходя в боковой вход и оставляя за собой грязные следы. — Поглядим, кто кого. И вам, Феня, и тебе, бабушка, ещё аукнется».

Но пока что мне нужен был душ. Горячий, долгий, чтобы весь этот день, как кошмар, смыло в канализацию. Хотя бы до завтрашнего утра.