Глава 7

Глава 7

Мне снился обычный сон. Точнее, его обрывки. Смешанный запах пота и дерева, идущий от досок, устилавших тренировочный зал. Голос сестры Нинки, смеющийся и чуть с упреком, что ей уделяю так мало времени: «Опять набиваешь кулаки, братец? Выйди, оглядись. Мир больше размеров твоего додзе».

Я ощущал тепло солнечного пятна на щеке, проникшего сквозь высокое, чуть запыленное окно, слышал далекий смех парней на улице. Это был покой и уют знакомого до каждой трещинки в штукатурке мира.

И вдруг — всё сжалось. Будто невидимая рука схватила ткань этого сна и рванула ее на себя, клубок впечатлений смялся, потемнел и провалился в воронку. Не стало ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Только стремительное, пугающее падение в абсолютную черноту, где нет ни верха, ни низа.

А потом — взрыв.

Это был даже не звук. Весь мир, вся реальность, вся материя содрогнулась в одном немыслимом, всепоглощающем спазме. Я не просто слышал его — я сам стал им. Моё сознание, моё «я» растворилось в этой вспышке, которая была ярче миллиардов солнц и тише падения пылинки. Это не происходило где-то далеко. Все это длилось здесь и сейчас. В сердцевине всего.

А за взрывом пришла Волна.

Её тоже нельзя было назвать простым природным явлением. Она была живой, разумной и абсолютно чуждой. Не свет и не тьма, не вещество и не энергия в привычном понимании. Скорее, первозданный Хаос, внезапно обретший форму, древняя песня мироздания, прежде спящая в самом центре планеты, в ее ядре, и теперь вырвавшаяся на свободу. Она прокатилась сквозь камень, воду, воздух, сквозь плоть и мысли каждого живого существа. Она меняла правила игры на фундаментальном уровне.

И я все это видел. Нет, не так — меня заставляли видеть. Моё сознание, бесплотное и беззащитное, проносилось сквозь время, как щепка в водовороте истории, ставшей вдруг проклятой.

Я с содроганием наблюдал, как гаснут города. Не сразу, а с жуткой, неумолимой последовательностью. Сначала померкло солнце в окнах небоскрёбов — это потухли экраны. Потом, словно стертые огромным ластиком, исчезли огни улиц — уличные фонари, реклама, свет фар. Мир погрузился в кромешную, непривычную, давящую тьму, нарушаемую лишь трепещущим светом пожаров и редких, жутковатых всполохов — первых бесконтрольных магических разрядов в атмосфере.

Гул метро, рёв двигателей, гудение проводов — всё это затихло, сменившись сначала оглушительной тишиной, а потом нарастающим хором человеческого отчаяния: криками, плачем, воплями ужаса.

Рухнули с неба самолеты, застыли в море корабли, подводные лодки опустились на дно, чтобы никогда больше не всплыть. Космонавты на орбите, мгновенно потерявшие связь с Землей, наверное, с ужасом смотрели вниз и гадали, что же там произошло. Они были обречены на медленную смерть в космосе — у них-то как раз электричество осталось.

В один момент рухнула не просто экономика. Рассыпалась в прах сама ткань цивилизации, казавшаяся прежде незыблемой. Цифры на банковских счетах стали простым набором пикселей, превратились в мертвый груз, похороненный в недрах мёртвых компьютеров. Деньги превратились в цветную бумагу, годную разве что на растопку. Мировая паутина порвалась, оставив миллиарды людей в изоляции в своих крошечных, темнеющих ячейках-квартирах. Запасы еды в магазинах смели в первые часы паники. А потом пришел настоящий голод.

Это было грандиозное нечто, превосходящее любое описание. Я чувствовал его всеми фибрами своей бесплотной души. Холодную, сводящую с ума пустоту в желудках миллионов. Липкий, сладковатый запах болезней, разносящихся по городам, где перестали работать насосы, качающие воду, и канализация.

Человеческие лица чередой проносились перед моим взором. Я видел женщину, прижимающую к иссохшей груди крошечного ребенка, чей плач был все слабее и тише. Видел старика с пустым взглядом, сидящего около разграбленного прилавка. Молодого парня с ножом в трясущейся руке, глядящего исподлобья на такого же, как он, сойдясь с ним в драке за кусок заплесневелого хлеба.

Жизнь действительно стала дешевле этого куска. Её легко, без раздумий и угрызений совести отнимали за бутылку грязной воды, за место у костра, за взгляд, показавшийся угрожающим.

А потом пришла война. Не война между государствами — к тому времени их уже не существовало. Война видов. Война за право быть человеком в новом мире.

Одних Волна лишь коснулась краем, оставив испуганными и беззащитными. В других она пробудила нечто. Искру. Очаг. Бушующий лесной пожар. Это и были первые маги. Они просыпались в агонии, не понимая, что с ними происходит. Одни сгорали заживо от вырвавшейся наружу мощи. Другие, испытывая страх и боль, стихийно выплёскивали её вокруг, сея смерть и разрушение. Третьи быстро понимали — они стали гораздо сильнее. Сильнее голодной, воющей толпы. Сильнее жалких остатков власти в виде людей с обычным оружием.

И пошло-поехало. Я видел, как на развалинах супермаркета группа людей в лохмотьях, вооруженных лишь палками и ржавыми обрезками труб, пыталась его отбить у нескольких юношей и девушек, в ладонях которых плескалось синее пламя и трещали молнии.

Маги небрежно отшвыривали атакующих, как ветер — сухие листья. Их лица были искажены не злобой, а странной смесью ужаса и пьянящего восторга от собственной силы.

«Не трогайте наших!» — кричал один, и стена огня вырывалась из его рук, превращая нападавших в живые факелы. Нечеловеческие вопли разносились в воздухе, отвратительно пахло горелым мясом и озоном.

Я видел поля, где ещё пытались что-то выращивать. И магических надсмотрщиков на летающих платформах из спрессованной земли, плетьми из сгущённого света подгоняющих обессилевших работников.

«Выше продуктивность! Магическому цеху нужны ресурсы!» — неслось на всю округу благодаря действию усилительных рун.

Я видел развалины заводов, где теперь работали не привычные электрические станки, а магические артефакты, использующие в качестве топлива жизненную силу пленников.

Это было время героев, да. Я мельком ловил образы: девушка-целительница, в одиночку противостоящая чуме в заброшенном госпитале, её руки светились нежным зелёным сиянием, а лицо было мокрым от слёз и пота. Суровый мужчина с глазами, как у волка, собравший вокруг себя отряд таких же, как он, «обычных» (так теперь называли простых людей), и отбивавший у магических патрулей обозы с едой.

Но герои нового времени гибли. Часто. Ужасно. Их сжигали, разрывали на части магическими вихрями, предавали свои же за миску похлёбки.

А злодеи… Злодеи процветали. Сила была единственным правом. Жестокость — самым доходчивым аргументом. Я видел, как рождались тираны. Один, бывший физик, с помощью магии подчинивший себе целый радиоактивный могильник и создавший из него цитадель, где люди жили в вечном страхе радиационных мутаций и его прихотей. Другая, бывшая певица, чей голос теперь мог заставить толпу покончить с собой от восторга или разорвать соседа на части в припадке ярости. Они строили свои королевства на костях.

Границы стирались, плавились, как пластилин на огне. Знакомые названия — «Федерация», «Союз», «Республика» — еще всплывали на обрывках карт, но за этими привычными слуху названиями бушевал совсем другой мир.

Москва, которую я знал, превратилась в Конгломерат Нестабильных Реальностей, где соседние районы могли жить в разных временных потоках. На месте Европы бушевала Война Руин, бесконечная мясорубка между гильдиями магов-мародёров. На востоке поднималась Железная Орда — союз выживших инженеров и магов-металлургов, создавших новую, жуткую технику, работающую на крови и заклинаниях.

И на обломках прежнего мироустройства начала прорастать, как ядовитая грибница, аристократия. Не по крови королей — та кровь давно смешалась с грязью на улицах. А по силе. По чистоте и мощи магического дара. Появились Рода. Сначала это были просто банды сильнейших магов, объединившихся для выживания. Потом — кланы, делящие сферы влияния. Потом — династии. Они вырабатывали свои ритуалы, свою геральдику (часто из обломков старых гербов и корпоративных логотипов), свои законы, где главным была передача силы по наследству.

Они строили не дворцы — крепости. Они не правили народами — они владели ресурсами, землями и самими людьми, которые на этих землях жили.

«Обычные» превратились в крепостных, ремесленников, слуг. Магическое дарование стало единственным пропуском во власть.

Так мир, с трудом переживший конец света, начал возрождаться в ином обличье, покрываться новой, жёсткой, безжалостной скорлупой иерархии.

И я, пролетая сквозь столетия этого ада, видел, как знакомые мне фамилии — Романовы, Орловы, Скуратовы — возникали из кровавого тумана, как острова порядка в океане хаоса. Порядка, купленного ценой миллионов жизней.

Мир приходил в норму, изменившись при этом до неузнаваемости. И на мертвых костях прошлого возникла современная реальность — империи и королевства, уже привычные нам.

Как такое вообще оказалось возможно? Этот вопрос бился в моём бесплотном сознании, как птица о стекло. Как мог мир, построенный на полётах к звёздам, на музыке, на поэзии, на любви, рухнуть в такое первобытное, свирепое варварство за считаные годы, а может, даже месяцы? Как люди могли так легко забыть всё, чему учились веками? Ответа не было. Только бесконечный калейдоскоп ужаса: пирамиды из черепов на площадях, дети, играющие с зачарованными костями, поля, удобренные пеплом сожжённых городов, маг-урод в короне из скрученной арматуры, принимающий дань от дрожащих вассалов.

Это длилось вечность. Я сошёл с ума. Я должен был сойти с ума от этого нескончаемого потока страданий. Я перестал быть Вовчиком. Я стал этим самым кошмаром, его вечным, безглазым свидетелем.

И вдруг… щелчок.

Тихий, чёткий, сухой звук. Как выключатель. Как лопнувшая струна.

Всё исчезло. Взрывы, крики, запах смерти, вкус пепла на языке — всё оборвалось. Словно гигантское, окровавленное полотнище истории резко свернули в тугой рулон и выбросили в небытие.

Тишина. Абсолютная, глубокая. Я открыл глаза и тут же вновь поспешно закрыл их от яркого света, что бил мне в лицо.

— Рад, что вы очнулись, Владимир Федорович, — сказал все тот же голос, слышимый мной ранее. — У вас, наверное, жутко болит голова? Признаюсь, это моя вина. Кажется, я немного не рассчитал дозу. Но не беспокойтесь, неприятные ощущения должны скоро пройти.

— Пить, — с трудом шевельнул я пересохшими губами.

— Конечно, конечно. Сию секунду…

Мне в лицо прилетела струя воды. Причем, с такой силой, что рассекла кожу в нескольких местах.

— Ну зачем же так? — неискренне возмутился голос. — Не стоит портить товарный вид нашего пле… гостя.

— Ничего страшного, — возразил другой. — Такому смазливому личику пара лишних шрамов не повредит.

Лампу, свет которой и бил мне в глаза, мешая что-либо разглядеть, наконец-то отвернули, и я смог увидеть, где нахожусь.

На первый взгляд обычный подвал — серые стены без окон, массивная железная дверь. Я крепко привязан к стулу, что стоит практически в центре помещения. Напротив меня тот самый мужик с набережной, а чуть сбоку, подпирая стену, стоит другой — здоровый, как лось, с ехидной ухмылкой на роже. Так и захотелось запустить в него кирпичом. Ну, или арматурой дать по зубам. Ну, вы же меня понимаете, да? Как можно по такой роже — и не врезать-то?

Причем, если первый одет был более-менее прилично, то второй — типичное дно: рваные джинсы (и это явно не дизайнерское решение), засаленная майка-босячка. Дополняли образ татухи на руках и крайне вонючая, как и он сам, сигарета в зубах.

Ясно — добрый мент и злой. Будут выбивать дары моря и всякие привилегии, вроде кола в зад со смазкой. Потому как, если их поймают, кол точно будет без смазки. А возможно, и не один.

— Завидуешь? — прохрипел я. — Тебе-то даже шрамы не помогут. Шлюхи, небось, и за бабки не дают.

— Че ты там вякнул⁈ — взревел он. — Да я тебя…

— Остынь, — махнул рукой тот, что в костюме. — Если Владимир Федорович откажется с нами сотрудничать, я тебе отдам его для приватной беседы, на пару часов. Но все же я надеюсь на благоразумие нашего гостя, и что мне не придется идти на этот, безусловно неприятный для всех нас, шаг.

А вам, Ваше Сиятельство, крайне не рекомендую злить моего друга. Он натура несколько увлекающаяся и может забыться при разговоре с вами. А лекарские артефакты нынче дороги — сами знаете. И лишних у нас нет.

— Что надо? — прикинув расклад, я решил пока послушать.

Раз сразу не убили, значит, еще побарахтаюсь. Впрочем, я прекрасно понимал, что живым мне отсюда не выйти — лица они свои не скрывали. А значит, уже записали в будущие покойники.

— Ох, да самую малость, не стоящую для вас ни малейшего напряжения. Вам надо всего лишь сделать видеозапись и прочитать текст, что я вам дам. Две минуты работы, и на свободу с чистой совестью. Здорово, верно⁈

— А если я откажусь?

— Не советую. Потому что тогда я вас буду вынужден отдать этому милейшему человеку, чьи методы уговаривать даже у меня иногда вызывают тошноту.

— Ну, тогда давайте свой текст. Что-то мне не хочется болтать о всяком с этим уродом.

— Слышь, ты!..

— Молчи, пародия на человека. Я не с тобой разговариваю.

Ну да, я его нарочно бесил. И да, это было опасно. Скорей всего, они оба маги — их силу я чувствовал, даже не будучи сам таковым. И кто-то же меня ударил водяным хлыстом. Хотя, почему кто-то — стопудово бугай и ударил. А значит, они аристократы, хоть и притворяются зачем-то простолюдинами.

Но… Всегда ведь есть «но». Если меня освободят — хотя бы ноги, то я еще повоюю. Если я хоть что-то понимаю в психологии людей, то этот громила любит ломать людей. Но не безвольные, связанные тушки, а именно в бою. На этом я и хотел сыграть. Но для начала придется чуть потянуть время. Потому как я знал, меня ищут и, рано или поздно, но найдут.

А читать всякую херню, которую впоследствии вполне могут использовать против меня, я, естественно, не был намерен. Но каждая выигранная минута приближала меня к свободе — значит, улыбаемся и машем.

— Я освобожу вашу руку. Одну. Чтобы вы могли взять в нее лист с текстом и создать иллюзию свободы. Вам надо будет просто прочитать его перед этой прекрасной камерой, которая стоит напротив вас. Ничего сверх предложенного вам текста, никаких лишних слов. Одно отклонение — и мой несколько нервный друг свернет вам шею. Это понятно?

— Сначала я его хочу просто с ним ознакомиться. Голова сильно болит. И пить дайте. Вы же не хотите, чтобы я на этой записи хрипел, как несмазанное колесо и запинался на каждом слове?

— Ваше требование выглядит… разумным, — ответил он после небольшой паузы. — И давайте без глупостей.

Пшикнула бутылка с минералкой, и в мое горло полилась живительная влага. Тем временем бугай развязал какой-то хитрый узел, после которого одна моя рука и впрямь освободилась, тогда как все остальное по-прежнему было крепко связанно.

Гопник встал чуть сбоку от меня, и я чувствовал, что он напряжен и будто чего-то ожидает. И, кажется, я знаю, чего — что я что-нибудь выкину, и это даст ему повод меня прибить. Хотя, нет — убивать меня не будут, а вот покалечат запросто.

Ладно, давайте посмотрим, что там эти понаписали.

Взяв в руки лист бумаги, я с первых строчек понял, что вслух читать это не буду. Даже если убьют, все равно не буду. Потому что этими словами я однозначно подписывал смертный приговор как себе, так и своей семье. Тощий чуть ли не с вожделением смотрел на меня, ожидая, когда я закончу, а я понял, что тянуть дальше нет смысла.

— Знаешь, что… Засунь себе эту бумажку в жопу, да поглубже! А еще лучше — засунь ее этому мужеложцу. Его заднице наверняка нравится, когда в нее всякое пихают, — бросил я, скомкав бумагу в кулаке.

И мир уже второй раз за день померк…