3

Крыльцо в школу низкое. Дверь входная тоже показалась низкой. Всё такое маленькое.

В гардеробе пахло краской и школьной беспечностью. Летало в воздухе что-то из прошлого, манящее и прекрасное. На стенде «Наши медалисты» висела моя фотография. Всего за всю историю школы медалистов было пять. И наш класс был самым лучшим. Я с золотой медалью, Катька Тугарина — с серебряной. Приятно посмотреть на себя. Девчонка с красной помадой на губах. Которую ночью слизал с губ…

Я покосилась на Лёшку Васина. Он улыбался и молчал. Всегда был такой — молчаливый. Я к нему присмотрелась и решила, что этой ночью сделаем дубль два. Потому что хочу, потому что он классный и сам не против.

По лестнице мы поднялись на второй этаж в большую столовую. Обстановка сменилась только в коридорах, сама столовая как была двенадцать лет назад, так и осталась огромным залом со сценой, кухней и стойкой для продажи обедов. В окна лил солнечный свет, были приоткрыты окна, и ветерок шевелил тюль.

Народ подтягивался. И чья-то наглая рука хлопнула меня по попе. Я резко обернулась и наткнулась на… Я вначале подумала, что это мужик. Толстый, бритый и со щеками, как у бульдога. А потом по глазкам сереньким узнала Сашку Верещагину, по прозвищу Куча.

— Ну, ты мать, похорошела! — выдала моя одноклассница в спортивном костюме. Сменила ли она пол, я не знала, но басила солидно.

— Здоров, Куча, — усмехнулась я.

— Здорово, — Сашка за руку поздоровалась с Лёшей. — Уделал Свина?

— Бл*дь, — вырвалось у меня. Нервно отобрала у Васина поддон с пирогом и пошагала на кухню.

И что, целый вечер все будут спрашивать про Антона? Конечно! Не каждый же год девочки замуж за учителей выходят. Настроение упало. Я решила помочь кухаркам. А на кухне меня встретила наша классная руководительница.

Маргарита Петровна низкорослая, худенькая старушка. С добрыми глазами за стёклами больших очков. Платье на ней висело, подчёркивая, как сильно она высохла за последние годы. Волосы седые, уложены в «дульку» на макушке, которой она мне до плеча не дотягивалась.

— Сонечка, — обрадовалась Марго.

Я быстро скинула поддон на ближайший стол и обняла самого лучшего педагога в мире. Раньше мне было параллельно, кто она. Уважала её, но так, чтобы любить… Это я только сейчас почувствовала, насколько она важна была в нашей жизни. Как строго, но справедливо к нам относилась. Она — педагог от Бога. У неё нет семьи. Всю свою жизнь она подарила нерадивым, порой безмозглым уродам этой школы. И многие обязаны ей благополучной жизнью, потому что, как никто из учителей, она тянула детей по своему предмету.

— Моя девочка, — старческие руки трогали меня, гладили по рукам. — Ваш класс был самым лучшим, Сонечка. И ты самая лучшая ученица.

Ладно. Ревела от обид на Антона, что ж здесь слёзы сдерживать от любви к обожаемой учительнице. Я обняла Маргариту Петровну. Жалко до слёз прожжённое время впустую. Двенадцать лет коту под хвост. Марго утёрла слёзы счастья и, не теряя улыбки, посмотрела в сторону от меня. Я оглянулась и замерла.

Рядом стояла беловолосая девушка. Именно девушка, потому что личико за время не изменилось нисколько. Вот только уродливое синее платье сильно портило фигуру. Хотя, какая там фигура… Под платьем сто процентов шрамы. Это была не простая девочка, а настоящий омут с чертями.

Звали Белую Плесень Анечкой, и была она со страшной судьбой и снесённой напрочь крышей. Эта мадам в нашем одиннадцатом классе появилась не с первого сентября, а позже. И проучилась всего два месяца. За это время она умудрилась инкогнито подкинуть две шикарные фотографии. На первой: Маргарита Петровна с порно звёздами, такие мужики накачанные, дерущие её во все щели. На второй: Антон Иванович, который берёт меня сзади. И если в первом случае всё обошлось лёгким испугом Марго, то в случае со Свином кончилось его увольнением и нашим недолгим расставанием. Но Антон эту фотку очень любил. Извращенец чёртов.

Так что Анечка у нас ещё та скромница. Когда мы с классом выяснили, кто у нас великий художник, хотели её избить. Но у Анечки случился эпилептический припадок. А потом Катька задрала ей юбку и мы увидели, что всё тело девчонки в шрамах и ожогах. Это её мамаша насиловала.

Историю эту я прокручивала в голове много раз. И поняла, что Анька, по сути, ни в чём не виновата. Дура девка. Все мы дуры. Поэтому, когда в списке Маргариты Петровны я увидела Анечку, не стала глупостями заниматься, а спокойно ей написала.

Мы все выросли. Всё изменилось.

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась Белая Плесень. — Я сразу хочу извиниться перед вами, Маргарита Петровна, и перед тобой, Соня, за своё плохое поведение в школе.

Я только хмыкнула ехидно и отошла к столам, где взяла большой нож и стала нарезать пирог. Анька ввязалась в готовку, привезла какие-то травы для чая. Я нарезала её пирог с вишней и всё сложила на одноразовые тарелки. Понесла в столовую.

А там зал полон людей. Набежали не только из нашего касса и параллельного, ещё те, кто на год и два младше учились.

Я быстро пробежалась по толпе взглядом. Нашла Васина. Лёшка с другими мужиками столы ставил в один ряд, организуя один большой. И выделялся мой одноклассник на фоне других мужиков, серьёзно. Фигурой своей неслабой, руками жилистыми и рубахой от Армани, что не только я заметила, но и некоторые потёртые бабёнки. Только вот Лёша ко мне приехал.

Точно ли ко мне? Я тяжко вздохнула и прошла к столу.

***

Пока я на стол накрывала, меня кто только по попе не ударил. Ну не даёт покоя моя задница мужикам! Только к залу задом повернулась, только тарелки с пирогами опустила на столешницу, по правой ягодице мощный удар. Так бил меня только Антон, но его здесь быть не могло. Кожу даже сквозь утяжку зажгло огнём. И немного накатило возбуждение, потому что нравилось мне это дело.

Но спуска я давать была не намерена. Резко обернулась, чтобы вмазать уроду. Мужик тут же увернулся от удара и встал в боксёрскую стойку, скалился, как зверь.

Смуглых да кареглазых в нашем классе было трое: Лёша Васин, Катька Тугарина и этот хмурь. Шишков Рома, полный ушлёпок и хронический долбо*б. Дикий волчонок, агрессивный хулиган. Хуже него только Трэш.

История Анечки — Белой плесени — не закончилась после того, как мы с классом обнаружили на её теле шрамы и ожоги. Конечно же, я бы так не оставила всё это дело, и Катька Тугарина тоже, так что полицию и скорую мы вызвали. А вот то, что сделал Шиша, повергло всех в шок.

Анечка с Шишей сосались по коридорам, за ручку гуляли и играли в морской бой, запихав руки друг другу между ног. И Шиша был сторожевым псом у ног этой бледной чертовки. Он бы не дал нам избить Плесень. А когда увидел, что на теле его девчонки… В общем, он догадывался, что мать у Анечки садистка. И мамашу её порезал ножом, выколол глаз и спалил волосы. Шишкова посадили на два года, потому что это был не первый случай, когда он ножом махал.

И теперь передо мной стоял не волчонок, а настоящий волк с бандитской харей. Наколка просматривалась под дорогой рубахой. И у основания большого пальца на смуглой коже тоже было что-то нарисовано. Шиша невысок ростом, но в телосложении мощный. На лицо не особо интересный, но у него обалденная белозубая улыбка, которая его преображает чуть ли не до фото-модели. Богат, видно по одежде и часам. И отвратительно опасен. Это на расстоянии чувствуется.

Рома перестал улыбаться во весь свой звериный оскал и принял нормальную позу.

— Шиша, ты, что ли? — продолжала рассматривать его.

— Здоров, Лядь, — хмыкнул Рома и усмехнулся.

Подумал, что я на него похотливо пялюсь? Нет, дружок. Нафиг нужно.

— Надо же, лягушонок в мужика обратился, — съязвила я.

— Лучше так, чем из соски в бочку, — скривил морду Шиша.

— Ты с кем здесь? — прищурилась я, полностью проигнорировав укол, и высматривала в толпе Анечку.

Можно было не спрашивать. Однозначно с ней. Там такая любовь была! Это надо было видеть, какими преданными глазами Шиша смотрел на свою Плесень.

— С Анечкой, моим солнышком, — кинул он мне.

— Понятно, — раздражённо протянула я. Задом к нему повернуться не решилась. — Ещё раз ударишь, я тебе, сука, глаз выбью. Бочка, бл*дь.

— Понял, — рассмеялся Рома, показывая мне пустые ладони.

Анечка-солнышко.

Я ни разу в свой адрес от мужчины ласкового слова не слышала за всю свою проклятую жизнь. По жизни — Лядь. Где-то произошла ошибка, сбой в программе счастливой жизни. Нужна перезагрузка.

Шиша отошёл от меня, а я поймала взглядом Лёшку Васина. Он скромно стоял один у окна и смотрел на собравшихся из-под своей длинной чёлки.

В нашем классе было много пар, которые остались вместе и создали крепкие семьи. Та самая Олеся со своим Севой довоевалась до вечной любви. Теперь пришли вместе на вечер встречи выпускников. У них уже трое детей. Катька Тугарина с Трэшем вообще любовь до гроба. И я бы так могла… Любить и быть любимой. Второе, оказывается, очень важно. Когда тебя не любят, хоть в лепёшку разбейся, а счастья не получишь.

— Соня, Катя приехала, — позвала меня Анечка. — Пойдём.

Она меня за руку взяла, вызвав только отвращение. Но сопротивляться я не стала. Нужно было расслабиться, впереди ещё конкурсы и поздравления.

***

Катя Тугарина — яркая ленточка, ведущая в прошлое. Сильная девчонка. Настолько, что мы, все вместе взятые, не стоим такой выдержки. Крутая всегда была. Всего год с нами училась, а уважать себя заставила.

Я не знаю, в какую очередь стоят девчонки перед рождением, чтобы всю жизнь так хорошо выглядеть. Ну, да! В очередь за любовью. Так выглядят незамужние или очень любимые.

Она высокая, хотя без каблуков с трудом догоняла до плеча своего громадного мужика, стройная и с юным лицом. У неё карие глаза и небольшие губки. Волосы тёмные, шикарные. Фигура что надо. Налитая грудь под свитером. В юбке. И животик выделяется. Катя беременна. И срок ранний. Я в консультации не работала, но беременных видеть доводилось.

Трэш, он же Никита Савинов. Очень красивый парень, но в голове такая дурь, такой бл*дский характер, что я всегда его сторонилась. Наши отношения состояли из подколов, и мы с ним старались никогда не сталкиваться в жизни.

В Катьку Трэш влюбился сразу. Смешно себя вёл, как мелкий мальчишка. За косички дёргал, шины на её велики прокалывал. Не знал, куда свои чувства девать. И я за Катьку даже беспокоиться начала. Не каждая девчонка такого придурка выдержит. Он к ней со всей своей безумной силой потянулся.

И добился ведь своего! Хотя был голодранцем из бомжатника, а она из приличной семьи.

Всегда поражали настойчивые мужчины. Не помню, чтобы меня кто-нибудь добивался. Клянчили, изнасиловать пытались, а вот чтобы так, месяцами с любовью со своей подкатывали… Никогда. Да и Свину я сама навязалась.

И было у Кати с Трэшом всё до свадьбы невинно, даже жили три дня вместе, а не притронулись друг к другу. Вот где такое видано? Да ещё и девственники. Пара эта перечёркивает множество воплей по поводу того, что ранний брак, а тем более первая любовь, ни к чему хорошему не приведут. Двенадцать лет вместе, почти тринадцать. А рука мужская по плечику жены скользит, и пальцы длинные нежно пряди волос перебирают. Взгляд Трэша так и падает на любимую. Катька льнёт к мощной фигуре мужа. Самостоятельная была всегда, а здесь как ребёнок со взрослым. Под надёжной защитой, под присмотром. Смирилась женщина, уступила. И счастлива оказалась. На лице её всё написано.

— Здоров, Лядь, — подмигнул мне Трэш.

Я в ответ только кивнула. Время голову не лечит, нужно от придурка Трэша подальше держаться.

Через мгновени его куда-то утащила компания носорогов. И Катя осталась на наше попечение. Анечку целовала. После того, как Аньку увезла скорая, только Тугара интересовалась дальнейшей судьбой Белой Плесени. И влюблённая Анечка, сильно привязанная к Катьке, на этом вечере просто пылала от счастья, как будто мать родную встретила после долгой разлуки.

Маргарита Петровна Катю целовала. Они разговаривали, а я с такой тоской ругала себя из-за того, что наделала глупых ошибок. Хотя, кто бы меня переубедил в семнадцать лет, что Антон Иванович не тот, кто мне нужен.

Тугарина посмотрела на меня, расплывшись в улыбке. Глянула в зал.

Нет, Катька! Давай, не спрашивай!

Тугара держала улыбку, быстро проехалась взглядом по моим рукам и, не обнаружив обручального кольца, спросила:

— Получила высшее медицинское?

Она всегда была с мозгами и отличалась чувством такта. Хотя и в лицо могла заехать. Я лично видела, как та метелила чмошниц из девятого класса.

— Да, педиатр, — улыбнулась я, облегчённо вздохнув. Хоть кто-то не поинтересовался, где Свин.

— Какая полезная профессия, — она погладила себя по животу.

Спасибо, Кать. Я на своей работе такого насмотрелась, что иногда валерьянку пить приходилось. Мамаши бешеные, особенно молодые с первым ребёнком. Врач виноват, что у них дети болеют. Всё в интернете выискивают, «умницы» попрекать ещё умудряются. Скандалят часто. Адекватных по пальцам пересчитать.

Я в начале работы всё близко к сердцу воспринимала. Одна коллега сказала, что надо мимо ушей пропускать. А другая, очень опытная женщина, объяснила, что происходит. Люди жрут плохую пищу, витамины не поступают в организм, синтетические витамины не могут полностью компенсировать нужные вещества. В итоге — выгорание. Особенно это касается женщин. Бессонные ночи, изменяющие мужья, отсюда и агрессия. Очень много мне рассказывала, что и как работает. В конце концов, призналась, что любит людей и жалеет их. Особенно жалко детей.

Мне опять заехали по заднице. В этот раз я взбесилась. Да сколько можно?! Быстро обернулась, огрев тщедушного мужичонку кулаком, и, взяв его за грудки, откинула от себя. Кругом хохот, а я юбку поправляю. Достали, честное слово.

— Лера! Лера пришла!!! — обрадовалась Анечка и даже запрыгала на месте, хлопая в ладоши.

Лерка Ложкина. Мы с ней с первого класса дружили. Немного глуповата, но я никогда не позволяла другим называть её дурой. Помешанная на красоте и косметике, она в подростковом возрасте очень даже мне подходила в подруги.

А потом случилось то, что случилось. Лера стала эскортницей — так модно называть элитных проституток. Уехала в Европу и, когда состарилась — а у проституток есть свой срок годности — окрутила какого-то француза. С любовником и приехала в свой посёлок на вечер встречи выпускников. Умом не блистала никогда. Выглядела она ужасно. Силикон, избыток косметики. Тоже борется с полнотой, но, в отличие от меня, более удачно. Толстые ляжки под мини-платьем торчат, грудь надутая, губы страшные. И волосы по пояс, видно, что половина накладных. Светленькая. Только она крашеная блондинка.

Я обнялась с ней. Лера знала о моём разводе, глупых вопросов не задавала. Трещала без умолку, понтовалась, а на поехавшем лице написано, что попивает и не всё так гладко. Мужичок её неказистый и лысый приехал в костюме, весь приличный такой. Как только согласился ехать, ведь ненавидит Россию.

Трэш, зараза, нарисовался рядом с нами почти сразу.

— Bonjour, — свысока поздоровался он и насильно пожал мужичку руку.

— Никита, — противно протянула Лерка. — Он плохо говорит по-русски.

— А мы совсем не говорим по-французски, так что всё путём, — ослепительно улыбался Трэш, уводя с собой мужика.

Пока Лерка соображала, в чём логика слов Никиты Савинова, я уже тянула её на развлекательную программу.

Капец французу.

***

Многие вели себя как дети: шарики палками гоняли, прыгали и бегали на эстафетах. Учителя заливались смехом, мы с беременной Катькой с закрытыми глазами рисовали на ватманах мышей. Я время от времени поглядывала на большой стол.

Трэш с Шишой ожидаемо спаивали француза. А Лёша Васин сел так, чтобы видеть праздничные игры. И в какой момент я бы не кинула взгляд в его сторону, он глядел именно на меня. И хотя к нему липла толстая Нафаня, он сидел с прямой спиной и руки держал на столешнице, сомкнув пальцы в замок. Чуть улыбался.

В груди моей четвёртого размера бабочки трепещали, попа ещё чувствовала шлепок Шиши и пыталась получить добавки.

Жарко стало.

Зал разделился на два полюса. За столом квасили уже в открытую, накалялась атмосфера. А у сцены включали музыку для танцев. Я, умаявшись и выдохнувшись на праздничных конкурсах, прошла к столу гордой походкой, крутя попой. Зашла со стороны Лёши и, взяв Нафаню за локоть, выкинула со скамейки.

— Лядь! — возмутилась она и окрысилась.

Но продолжения не последовало. Я хмыкнула, прожигая её взглядом, а какие-то носороги привлекли её к себе. Шалава.

Лёша тут же поставил передо мной гранёный стакан с чаем.

— Что кушать будешь? — заботливо спросил он, и мне стало ещё теплее.

— Пирог Анькин с вишней, — ответила я и помахала на себя рукой.

У Лёшки руки длинные, как у настоящего Лешего. Он чуть привстал и дотянулся до тарелки с последним куском пирога с вишней, попутно подкинул ещё буше. Подкусив губу, я подняла на него глаза.

А потом обратила внимание, что напротив Трэш целует Катьку, да так откровенно, что между ног заскулило, закрутилось. И Ромка Шишков по Анькиной щеке языком провёл, как зверь. Между этими парочками сидел уже никакой Леркин француз. Пьяно улыбался и смотрел пустым взглядом мимо меня на часы за стойкой с кассой. Было невероятно шумно. Лерка пока при живом бойдфренде уже с кем-то ссосалась из одноклассников.

— Лёш, — позвала я. — А что происходит?

Я пила говённый переслащенный чай и с ужасом наблюдала, как Нафаня прямо с тремя носорогами заигрывает и платье закатывает, оголяя целлюлитные ляжки.

— Боюсь, Соня, мы все попали, — усмехнулся он.

Учителя как-то отделились, и там тоже царила своя разнузданная атмосфера. А за столом уже никто ничего не стеснялся, поцелуи с сексуальным подтекстом привели к тому, что народ стал резко рассасываться. Ромка Шишков трахал своим ртом рот румяной Аньки, а потом куда-то побежал. Краем глаза заметила, что у него эрекция. Ромка ушёл, и ничто не сдерживало больше француза от падения. Он рухнул на спину, ударив ногами стол.

— Я сейчас, — прошептал мне Лёша на ухо, — только не уходи, я к тебе приехал.

— Ладно, — натянуто улыбнулась я и освободила ему место для выхода.

Грех было не глянуть. У Лёшки тоже в штанах стояк. Мне стало не по себе. Я понюхала стакан с чаем. Сказать сложно, что туда подсыпали.

— Лёш, — испугано позвала я. Потому что, если это Виагра, меня могут изнасиловать.

— Я рядом, зайка, никто не тронет.

Я онемела. От того, как он это бережно произнёс. Как нежно и оберегающе. Мне от его слов стало легко.

Лёшка рядом, он — скала.

И ещё похабность и моё возбуждение остротой перетекали в горячую любовь. Я поняла, что у нас с ним только зарождается чувство. И оно взаимное.

Я процокала на каблуках к французу. Присела как можно скромнее, с опаской оглядываясь по сторонам. Человек десять танцевали у колонок, но танцы их были сексуальной прелюдией. Прощупала пульс на тощей шее иностранца. Лерка, шлюха, уже свалила трахаться с кем попало. Я сама сидела на корточках и чувствовала, как наливаются половые губы.

Виагра действует не так, как все описывают. Она делает мощный приток крови к половым органам. У мужчин — это стояк. У женщин по-разному. Я б не против. Но я всегда не против. А вот другие? Медленно выпрямилась. Проехалась взглядом по уродским туфлям десятых годов, подолу широкого синего платья. У Анечки была такая физиономия, как в тот день, когда мы всем классом хотели её избить, а она нас презрительно оценивала взглядом. Кричать ей, что она еб*нутая шизофриничка, бесполезно. Анька действительно со справкой. Отхреначить бы её за всё хорошее, так ведь тут пёс её пасёт, мне только конфликта Шиши с Лёшей не хватало.

— Если кто-то умрёт, тебя посадят. И будете с Шишей в семейной камере сидеть лет двадцать, — не выдержала и усмехнулась.

А они пара что надо. Стоят друг друга. У них всё получится.

— Не умрёт, — надменно приподняла молочную бровь Анька. — Я всё рассчитала. Одна Катя беременна, она не пила и не ела из общего котла.

Последнее её выражение воспалило в моей голове фантазию, где мы — звериное племя и жрём из котла, в которую подсыпали Виагру. А потом оргия, всеми желаемая. И была в этой иллюзии правда.

К нам подошли два носорога Костя хитро щурился то на меня, то на Аньку.

— Изнасилования будут, — предупредила я дуру.

— Это лучше, чем драка с убийством, как в прошлом году, — шепнула она и грозно уставилась на похотливых мужиков. — Мы с Ромой Шишковым.

— И? — поинтересовался Костя.

— И с Лёшей Васиным, — добавила я, получилось это несмело.

— Васе передай, что его ждём за школой, — Костя плюнул прямо на пол и вместе с возбуждённым дружком вышел из столовой.

Я печально посмотрела на вырубившегося француза и пошла следом за Анькой. Не так я представляла вечер встречи выпускников, но с Белой Плесенью по-другому не могло быть. Мы вышли из столовой

— Ля-ядь!!! — орал Шиша с лестницы, что вела на второй этаж. — Человеку плохо!

Я с укором посмотрела на Аньку и побежала на помощь. Может случиться, что я до ночи буду носиться от одного к другому, пока кто-нибудь не вызовет скорую.

***

У меня сердце в пятки упало, когда я увидела, что Лёша лежит на полу. С эрекцией, как по Анькиному сценарию, но не двигается, и глаза закрыты.

В коридорах не был включён свет, только с лестницы доставало лёгкое освещение. Я с разбега кинулась на колени перед предполагаемым любовником. Быстро ухватилась за запястье. Чёрные ресницы дрогнули, полные губы разъехались в улыбке. Я облегчённо выдохнула и тихо рассмеялась. Мужская рука обвила меня за шею. Мощная такая, будто стальная.

И потянула вниз.

Наши губы соприкоснулись. Но он так и остался робким, поэтому я, склонив голову на бок, проехалась языком по его нижней губе и вошла в горячий рот.

Стояла на четвереньках, и моя попа в таком положении особо объёмная, поэтому кто-то рядом восхищённо вскрикнул.

— Трэш, не смотри, — смеялась Катька Тугарина, утаскивая своего мужа мимо нас.

А мы с Лёшей улыбались и переплетались мягкими, расслабленными языками. Неописуемая нежность его сочных губ навеяла воспоминания. Мы с ним целовались очень давно. И тело, словно по приказу, отзывчиво заныло в желании своего мужчины. Того единственного, с которым мне будет хорошо. Много лет назад расчётливый разум меня от Лёшки отгородил, но сейчас внутри всё сжалось от стремления к единству.

Крик души какой-то, жажда насладиться тем, что упущено.

От нежнейшего поцелуя летело по телу мелкой дрожью приятное возбуждение. Я почувствовала, как становлюсь мокрой, как соски твердеют на груди. Жадно сосала его язык, чувствуя сильные руки, гладящие мою спину. И аккуратное прикосновение к груди широкой пылающей ладони. Его тепло сквозь одежду опаляло. И хотелось упасть на него сверху и влиться в него. И если секс поможет нашему слиянию, то я хочу его прямо здесь, в школьном коридоре…

— Не здесь, — опомнилась я, оторвав влажный рот от его шёлковых губ.

— Да, — тихо согласился Лёша. — Тебе нравится рубашка? От Армани, как просила.

— Я балдею, — усмехнулась, — пойдём ко мне.

Он резко вскочил. Так лихо, что я ошарашенно посмотрела на него. А Лёшка уже помогал мне подняться. Раз у меня такой сдержанный друг, то я вспомнила о поддоне, который нужно забрать.

В столовой было пусто. Играла музыка, на полу лежал француз. Даже кухарок не было. Все запомнят этот выпускной надолго. Я забрала поднос и накинула куртку.

Взявшись за руки, мы с Лёшей побежали из школы. Улыбались, ловили сверкающие взгляды. Эта влюблённость как в первый раз, в юности. Такая волнительная, немного боязливая.

А на крыльце валялось несколько человек. Одних рвало, другие стонали. Я хотела задержаться, чтобы спросить, как дела. Выживут? Но Лёша потащил меня на школьную дорожку. Дрожали кусты недалеко от парковки для велосипедов, и разносились по округе стоны и оханья. Криков о помощи слышно не было. Мы по-ребячески с Лёшкой хихикали.

Спешили по дорожке, завернув за школу. Вечером там работал один фонарь, в остальном — темень непроглядная. И у домов за оградой тоже светили фонари, но их жалкий свет не дотягивался до нас.

За спиной раздался свист.

Я обернулась. А вот Лёша нет, потому что впереди, из кустов тоже появились мужчины. Трое за спиной во главе с Костей приближались быстро. Те, что перекрыли дорогу к открытым воротом ограды, вообще были вооружены. Забыла совсем об угрозе. Костя же предупредил, что ждать будут.

Я стала метаться, вцепилась в руку Лёшки, а он так и не двигался. Шесть здоровых мужиков. У Кости в руках была настоящая бита, а впереди мужик крутил в руках нож-бабочку. Я знала только двоих, но остальные выглядели намного старше.

— Лядь, ты только не беги, а то хуже будет, — оскалился Костя.

— Лёш, — заныла я и уже приготовилась позвать на помощь, но Лёшка резко закрыл мне рот своей ладонью.

— Не паникуй, зайка. Не зови на помощь, обойдутся, — попросил он и стал пятиться к кустам.

Несколько шагов — и шесть мужиков стояли впереди нас, а за нашей спиной были непролазные колючие кусты. Я крепко сжала поддон — единственное оружие в моих руках. Лёша очень бережно отстранил меня от себя, поставив за спиной.

— Почему в прошлый раз так быстро сбежал? — спросил бритоголовый мужик с ножом в руках.

— Должен был смотреть, как тебя в скорую погрузят? — спокойно спросил Лёша и стал расстёгивать пуговицы на манжетах рубахи. — Значит так, мужики, предупреждаю сразу, кто мою женщину хоть пальцем тронет, переломаю все пальцы. Так что к Соне не приближайтесь.

Уроды только посмеивались своими противными ртами. И смотрели то на Лёшу, то на меня.

Страх был настолько леденящим, что мне становилось дурно. Я нервно вздрагивала, и моя нижняя губа затряслась. Я не была трусихой, но и обезбашенной тоже.

Это нереальный перевес!

Один против шестерых!

Сердце неровно стучало, я колебалась от желания заорать во всё горло до попытки сбежать. Прерывисто дыша, я смотрела, как шевелятся руки Лёшки. Он расстёгивал пуговицы.

— Рубаху запачкаете своей вонючей кровью, — сказал Лёша, и я не узнала его голос. Обычно он тихо басил. А здесь хриплый высокий рык с дерзкой и самоуверенной интонацией.

Лёша всегда был не из робкого десятка, когда дело касалось драк. Безбоязненно шёл в бой, если приходилось. Но я бы не сказала, что он любил риск. А теперь сомневалась, что вообще знаю этого мужчину. Двенадцать лет — это срок. Мало ли что было в школьные годы чудесные.

Лёша снял рубаху и кинул мне. А я, открыв рот, смотрела на его спину.

Обалдеть!

Мы в свет фонаря попадали, и мне открылось взгляду нечто невероятное.

Это же чистейший секс для женщины-медика. Такое я видела только на анатомическом муляже в медицинском институте. Иссушенное тело с ярко-выраженными мышцами. Это не просто спорт, такую скульптуру тела могли вывести только изнурительные занятия со скупой пищей. Поэтому он стройный и настолько крепкий, что от лёгкого прикосновения ощущаешь силу. А руки — шедевр мироздания. Что-то первобытное заныло во мне, когда я глядела на мускулатуру, исчерченную венами.

— Не кричи, зайка, и лучше не смотри, — посоветовал Лёша развязным голосом. И стал двигаться.

Он боец.

Не знаю, каких войск, может, он представитель какого-то подпольного клуба, но он был настолько подготовленным, что волосы дыбом встали и мурашки ледяные побежали по телу от его движений.

Сердце останавливалось, когда до ушей доносился хруст костей.

Я не поспевала взглядом за массовой дракой. Пока я ошарашенно прижимала к себе поддон и поджимала одну ногу, чтобы зажаться как можно сильнее, Лёша вырубил двух мужиков, они валялись на дорожке, и я надеялась, что просто без сознания. У одного был разбит нос, свёрнут на бок, и струйка крови вытекала на асфальт. Другой лежал лицом в клумбу, и его рука правая была неестественно вывернута.

Бл*дь! Ну, не везёт мне на мужиков!!!

Лёша лысому расписал ножом лицо, и тот, закрыв его руками, упал на колени. И, пока он это делал, приблизиться к нему не могли. У Лёши не только руки длинные, но и ноги. Пугал он до леденящего ужаса. Я бы закричала, но не от вида крови и сломанных костей, я поняла, что Лёша молотит людей с садистским удовольствием.

Орал мужик, отползая в сторону.

Костя подпрыгнул ко мне. Я на автомате зарядила ему подносом по лицу. Неудачно получилось, я была в кошмарном состоянии безудержного страха.

— Сука, — рыкнул Костя и занёс надо мной руку. Я сразу скрестила запястья над лицом. Такой удар болезненный, я знаю. Но рука носорога до меня не долетела.

— Я предупреждал, — сказал Лёша.

Кровожадно и пугающе отражался свет фонаря в его глазах. Бессмысленный взгляд убийцы. А хищная улыбка напоминала звериный оскал. Приблизительно так я представляла психически больных. Ничего человеческого в лице, неестественная мимика и неописуемое удовольствие от мяса и кровищи.

Ломал он пальцы Кости очень быстро, просто ухватил и вывернул рывком в другую сторону. Это нереальная сила. Я продолжала холодеть от страха. Дышать перестала и только щурилась от ужаса.

Костя не устоял на ногах, и Васин поймал его за волосы. Резкий мощный удар окровавленным кулаком в челюсть.

Зубы вставлять дорого, а челюсть по кусочкам собирать очень тяжело.

Костик упал на дорожку, изо рта выпали зубы и стекала кровь. Он потерял сознание от боли.

Я такого не чувствовала, даже когда в морге трупы резала. Мне не просто дурно стало, у меня едва не случился обморок. Резко отвернулась, покачнувшись.

— Бл*дь, ушлёпки подворотные. Всего измазали, — негодовал мой бывший одноклассник, который… Мамочки! У меня ночевать собрался.

— Лёш, — пискнула я, зажмуриваясь.

— Не бойся, я никого не убил. И зови меня Лешим, зайка, — ответил он и взял меня за руку.