Глава 24

Я вызвала такси. Чтобы не замёрзнуть, вернулась в клуб и выпила крепкого кофе у барной стойки. Когда вышла по звонку водителя, карем глаза заметила, что Данил так и не уехал. Его взгляд жег мне спину.

На миг я ощутила чувство вины. Не по-человечески как-то, ведь, если задуматься, младший Крейн реально меня спас. И его приставания при желании можно было списать на горячий характер. Но потом я разозлилась на себя еще сильнее.

Да никому я ничем не обязана! Я не обещала ничего. Как и не было моей вины в том, что я ушла от Алекса. Хватит позволять всем, кому не лень навешивать на меня комплекс должницы.

Звезды постепенно гасли в небе. Я смотрела, как едва уловимо сереет горизонт. День обещал быть ясным. И город без людей казался намного лучше.

Войти в подъезд я не спешила. Остановилась, вслушиваясь в тишину, закурила с удовольствием, глядя в предрассветное небо.

Я не знала, что мне делать дальше. Ожидание шагов от Алекса было мучительным. Он может кормить меня ими до скончания веков, но так ничего и не предпринять. Хуже всего то, что он уже получил о меня все, чего так жаждал и боялся воплотить, когда мы еще были вместе. Тогда это будет самая изощренная месть — греть меня на медленном огне ожидания и ничего не дать взамен. И совсем не добавило оптимизма то, что я прекрасно понимала — Алекс знает, что со мной происходит, что я чувствую. Знает, что теперь я не смогу о нем не думать.

Я могла изобразить видимость отношений с его сыном, с кем-то другим, запретить доставлять мне цветы, но это бы ничего не изменило. С Алексом Крейном такие игры не прокатывали.

Я не услышала тихих шагов за спиной. И когда на плечо легла чужая рука, с глухим восклицанием шарахнулась в сторону. Но оборачиваюсь, уже знала, кого именно увижу.

Мы смотрели друг другу в глаза. И меня парализовало совсем не от страха. Так жарко и так восхитительно я себя не чувствовала. В этот момент утратило значение все, что Александр Крейн со мной сделал.

Хотелось закрыть глаза, уткнуться в его плечо и ни о чем больше не думать. Казалось бы, всего один шаг, и все закончится. Но я отступала все дальше, понимая, что правила игры требуют бежать и спасаться, даже если мне этого совсем не хотелось.

— Ты неправильно поняла мои слова, — Алекс не пытался казаться добрее или улыбнуться. Смотрел с ледяным прищуром, давая понять, что игр не будет, нам придется принимать друг друга такими, какими мы есть. — Я не буду увозить тебя против твоей воли. Даже если бы тебе было проще именно так.

Видел насквозь. Как будто начал читать все мои мысли после близости. Стало трудно дышать. И в голове вертелась одна-единственная, неуместная и неправильная мысль:

«Почему ты меня отпустил?»

— Марина, вам нужна помощь? — двери за моей спиной раскрылись, выпуская охранника. Они не спали, всегда готовы были встать на страже покоя своих жильцов.

— Что? Нет… — я сглотнула, нервно сжимая в руках клатч. — Нет, спасибо, все хорошо. Можете быть свободны.

Может, моя темная сторона насытилась бы, если бы я посмотрела, как крепкие ребята глушат Алекса электрошокером. Но это была не та жажда его боли и беспомощности, которой я была одержима наравне с жаждой ему подчиниться.

— Нам надо поговорить.

— Говори, — в горле пересохло. — Но домой к себе я тебя больше не пущу. И если ты еще раз войдешь туда без разрешения…

— Ты слишком легко одета. — я внутренне напряглась, когда мой персональный дьявол снял с себя пальто и шагнул ко мне, чтобы набросить на плечи. — Если ты не слишком боишься, мы можем поговорить у меня в машине.

Я стянула полы пальто, вдыхая аромат сандала и бергамота.

— Я думала, ты меня по-настоящему отпустил. Зачем эти цветы, утренние визиты? Чтобы напоминать м не о том, что я так сильно хочу забыть? И я не боюсь. Ты уже сделал предостаточно, чтобы я боялась.

— Тогда ничего не мешает нам поговорить, верно? — меня обволакивало потрясающей энергетикой мужчины, который заставил меня испытывать к нему чувства самым жутким, неправильным, но действенным способом. — Тебе больше ничего не угрожает. Я не собирался мучить тебя всю жизнь. Все это делалось лишь с целью показать тебе часть моего мира. Чтобы ты ответила сама себе на вопрос, сможешь ли ты остаться со мной, зная эту правду.

— Да не ври себе! — не выдержала я. — Ты мстил! Только что-то вышло из-под контроля. Ты понял, что не получишь меня на таких условиях, и включил хорошего копа!

— Тут ты не права, Марина. Я его включил, потому что мне невыносимо видеть, когда тебе плохо. И если ты хочешь видеть меня прежним… Хотя и ты не ври себе. Ты не хочешь.

— Как тебе пришло в голову, что я захочу все начать сначала? Как можно забыть, что ты со мной вытворял? — я не желала признавать, что он прав. — Не может быть никакого продолжения там, что начиналось с ненависти и принуждения. Если даже я захочу, эта неполная неделя всегда будет стоять между нами. Тебе нужно продолжение на таких условиях?

— Оно необходимо нам обоим, Марина, — твердо сказал Крейн. — Прошу тебя, садись в машину.

В салоне пахло кожей, бергамотом и сандалом. Но даже эти ароматы не могли перебить аромата его кожи, как и стойкого запаха секса, хотя мы друг к другу даже не прикасались.

Это был негласный договор. Разговор состоится только в том случае, если мы будем говорить на равных, не признавая никаких авторитетов. После того что произошло между нами — это совсем не просто.

Разговор не клеился. Алекс смотрел вдаль, наблюдая, как рассвет углубляет серые дымчатые очертания домов. А я слушала собственное сердце. Оно билось, как ошалевшее.

— Ты же знал, что я тоже думала о тебе и не могла забыть, — слова дались тяжело. — Ты так часто мне это повторял, ты был уверен! Я не понимаю, что помешало тебе просто предложить начать все заново. Зачем ты использовал единственную возможность оттолкнуть меня еще сильнее?

Крейн видел меня голой. Но я не знала, что душа моя была тоже обнажена до предела. Не имело смысла скрывать что-либо. Этот разговор должен все расставить по своим местам.

— Ты хочешь знать, почему, вернувшись, я не начал банальный набор ухаживаний в попытке снова завоевать тебя, Марина?

Голос ровный, лишенный эмоций. Но я чувствую, как бьется его сердце. Мы оба понимаем, что друг без друга — тупик. Ад. Но никто не хочет этого признавать.

— Потому, что я не мог тебя потерять. Вот почему.

— Алекс…

— Не перебивай. Ты гордая и дикая. Ты не потерпишь рядом мужчину слабее себя. Не признаешься в собственной слабости. Тебя следовало подтолкнуть к этому шагу, что я и сделал, когда не оставил никакого выбора.

Он прав. Прав во всем, от первого до, мать его, последнего слова. Чувствую, как внутри все сжимается в тугой узел.

— Ты… перестарался. Сжечь магазин… лучше бы ты сжег мой дом со мной вместе.

— Не сомневайся, я бы так и сделал, чтобы помочь тебе решиться. Но думаю, не пришлось бы. Я вернулся. Ради тебя, Марина. Месть там, где любовь — смешно.

— Нет… — внутри взмах крыла бабочки, которая вот-вот вызовет цунами на этом полушарии. Где-то поблизости. Похоже, в моем сердце. — Я не смогу быть с тобой после этого. То, что ты сделал, бесследно не проходит.

— Я не сделал ничего, что могло тебя сломать или нанести моральную травму, Марина. Я бы никогда ничего подобного не сделал!

— Ты… просчитался.

Мне хочется плакать и смеяться одновременно. Мы оба взрослые люди, но сделать шаги навстречу и получить желаемое — слишком просто. Так не бывает. Надо ползти по лезвию, попутно терзая друг друга.

Алекс накрывает мою ладонь. По телу проходит шоковый разряд, узел затягивается в гортани, выстрелив притоком слез.

— Нет… не прикасайся…

Не вырываюсь. Не потому, что боюсь рассердить. Не потому, что знаю, насколько он силен. Внутри все дрожит, как вселенная перед взрывом

Его шепот ближе. Еще ближе. И если Крейн сейчас меня поцелует, я потеряю голову окончательно. Я закрыв глаза приму все его условия, пусть даже меня снова запрут в подвале и лишат права вставать с колен. Боже мой. Я действительно готова. Понимая, что точно сорвусь, потому что моя слабость закончится ненавистью к Александру.

— Я не могу, прости! Марина, если бы я знал, что ты сама этого не хочешь едва ли не сильнее…

Меня снова, как и перед заточением и жестокими условиями, укладывает к его ногам, под сминающую власть. Я понимаю, что безумно этого хочу. Я отравлена, опустошена, зависима. И это убьет меня за считанные дни. Я не могу сдаться, не получив реванш.

— Если для тебя действительно важно, чего я хочу…

Что со мной? Мой личный дьявол Александр Крейн практически поднял белый флаг. Не я пришла к нему в поиске замучивших вопросов. Я имею право на свои желания. Это даже не блажь. Это едва ли не единственное спасение в шторме нахлынувших чувств. Я знаю, что это все будет стоять между нами.

Александр ждет. Мне снова кажется, что он наперед знает, что я именно скажу.

— Полюбить свет легко… а ты попробуй найти того, кто полюбит твою тьму, — я цитирую чьи-то точные и мудрые слова. Потому что сказать напрямую — все равно, что выстрелить себе в висок. — Полюбит… и заберет ее часть себе. Как проклятие или дар, это уже второй вопрос.

— Марина, говори смело. Тебе не надо бояться озвучивать свои желания. Никогда.

Закусываю губу.

— Что такое «свитч[i]»?

Говорят, намеки мужчины не понимают. Вы просто не с теми мужчинами в отношениях. Крейн понимает едва ли не сразу.

— Когда ты это поняла, Марина?

— Тогда. Когда отключилась.

— Ты улетела в сабспейс.[ii]

— Да, мне уже пояснили. У меня подруга тоже… с приветом.

Я не знаю, зачем поясняю про Юльку. Вряд ли Крейн подумал, что я успела с кем-то попробовать снова за время нашей недолгой разлуки.

— Тобой движет желание отомстить. Ничего, кроме. Марина, возвращайся. Я готов обсудить с тобой любые условия. Одно твое «нет», и к тому, что было, мы никогда не вернемся. Я готов закрыть свою темную сторону, если ты будешь рядом.

— Значит, именно так. Блажь, да, Алекс? Мои желания — жажда мести?

— Ты обижена. Тебе до сих пор больно оттого, что тебя обыграли. Пытались забрать самое ценное — свободу, и ты не могла никак этому противостоять. Это пройдет, девочка. Немного времени, и будешь над этим смеяться.

Серые краски спящего города разбавляет золотой. Встает солнце. А я смотрю в лобовое стекло и ощущаю усталость.

Меня не услышали. А чего я ожидала? Что мужчина, подобный Алексу Крейну, станет на колени и согласится защелкнуть на себе поводок?

— Значит так, Алекс. Ты пришел зря. Я с тобой не останусь, как бы мне самой этого ни хотелось.

Жду уговоров, но Крейн молчит. Лицо — непроницаемая застывшая маска. Он мастерски умеет прятать эмоции. Я не выдерживаю. Хочется разрыдаться, но я смеюсь.

— Давай же! Что теперь? Мешок на голову и пропала без вести? На хлеб и воду? Все не по-твоему? Только самому не противно так выбивать из меня то, что ты мог получить, если бы умел слышать?

— Тише, моя девочка. — Он обнимает снова. На этот раз крепче. — Я даю тебе слово. Я никогда больше не встану на твоём пути. Как бы мне этого ни хотелось.

— Так легко? — хочется сказать «отказываешься от меня», но я не решаюсь это произнести.

— Не легко. Я использовал последнюю попытку завоевать тебя. Критическую. Если она не сработала, все остальное не имеет смысла.

Не отказывается! Решаюсь, вдохнув воздух полной грудью.

— Не последнюю. Знаешь, я. наверное, заслужила тоже право выдвигать свои условия. Сил и возможностей устроить тебе апокалипсис у меня нет и никогда не будет. Вот когда ты поймешь, что готов на все, даже на безумие, чтобы мы были вместе…

Решение приходит спонтанно. Да. Мне надо сбежать. Желательно — к морю. Там легче будет забыть свое безумие и чувства к Крейну.

— Вот когда ты поймешь, что готов отдать больше, чем захватить… Поймешь, что я не игрушка и не бессловесная рабыня, которая будет тебе повиноваться и ненавидеть втайне… Тогда я жду твоего звонка. Или сообщения. Напишешь, что готов на все. Даже на искупление. И если твое признание будет фальшивым, лучше сразу смирись с тем. Что мы не будем вместе. Как это сделаю я. Решай, готов воспользоваться этой возможностью или нет.

Набираюсь смелости.

— Я — девочка красивая. Ты сам знаешь, что вокруг меня всегда были и будут мужчины. Так вот, сделай так, чтобы я не успела заинтересоваться кем-то другим и вышвырнуть тебя прочь из сердца. Время тоже играет против, как сам понимаешь.

Я жду ответа. Но Крейн убирает руку с моего плеча. Смотрит в лобовое стекло. Холод заставляет содрогнуться, едва не взвыть от осознания — я перегнула палку. Не знаю, каким чудом я держусь.

Пусть рвет на части потом, когда я закрою за собой двери квартиры. Порвет так жестко, что просто чудо, что соседи не вызовут группу в белых халатах. У меня есть ещё десять минут до моего отчаянного крика. И меньше двух недель до часа Икс.

— Марина, я понимаю, что ты хочешь какой-то моральной компенсации за то, чему я тебя подверг. Но она не принесет тебе удовлетворения. Я, как ты сама понимаешь, тоже немного в этом разбираюсь…

Его последнее слово тонет в моем нервном смешке.

— А говоришь, не месть. Даже в этом мне сложно тебе верить.

Оставаться с ним наедине больше невозможно. Пусть моя агония будет только моей, вдали от его пронизывающих глаз. Касаюсь ладонью ручки. Но перед тем, как выйти в прохладу апрельского утра, все же произношу, не осознавая, как обреченно это звучит:

— Ты хотел знать, почему я сбежала… Хотел, хоть и сказал мне, что тебе все равно. Да потому что я жаждала свободы так, как акулы жаждут крови. Именно это я доказывала себе каждый день. Пила и не могла напиться. С тобой я задыхалась. Ты не хотел давать мне быть собой. Вот почему я ушла! Вот почему все эти мужчины — ради власти и способа доказать самой себе, что я свободна! Ты знал. Ты видел это во мне. Но был старше, опытнее и хитрее. Выпивал мою волю по глотку, а я этого не понимала. Сбежала именно тогда, когда поняла!

Задыхаюсь. Хочу сбежать. Открыв двери, произношу в пустоту:

— Ты и сейчас не услышал. Ты так ничего и не понял…

Подъезд. Лифт. Двери. Ключи несколько раз падают на пол. Открываю замки, захожу, сбрасываю туфли на высоких каблуках. И моя планета уходит из-под ног.

Сползаю по двери и протяжно кричу, понимая, что если не кричать — я просто сойду с ума. Так громко, что Александр Крейн легко может услышать это сквозь толстые стены, сидя в уюте своего автомобиля…

[i]Свитч — от англ. switch — это тот, кому нравится и подчиняться, и подчинять.

[ii] особый тип трансового состояния в БДСМ-практике. В данном состоянии деятельность коры головного мозга затормаживается, а в кровь выбрасывается большое количество эндорфинов.