Эпилог

Майя

— Мама, а когда дядя придет?

Яся устраивается у меня на коленях и доверчиво прижимается щекой к моему животу. Я машинально перебираю ее мягкие светлые волосы, пропуская нежные прядки сквозь пальцы, будто пытаюсь удержаться за эту простую ласку, чтобы самой не рассыпаться.

И в который раз удивляюсь: прошло уже столько времени, я думала, Яся забудет о Кире, но дочь, наоборот, вспоминает все чаще и чаще. И в ее голосе оттенки того же чувства, что вот уже на протяжении стольких недель раздирают мою душу: тоска.

Я скучаю по Киру. До ломоты в груди.

И я не могу справляться с этим чувством. Даже несмотря на то, что случилось…

И это меня пугает.

Прошло уже почти три месяца, как мы ушли от Кира.

Три месяца, как он нас отпустил.

Он не позвонил ни разу, не прислал охрану, подарки или какие-либо посылки. Даже вещи наверно сжег, как я и попросила Шторма.

Этот мужчина смирился и принял мое решение. И я ему за это благодарна.

В тот день я встала перед серьёзным выбором. Моя любовь к этому опасному человеку или же жизнь и безопасность моей дочери.

Выбор был очевиден.

Я не хочу ещё раз пережить то, что пережила. Не хочу потерять дочь ещё хотя бы на пять минут. Я не переживу ещё раз тот животный ужас, когда сердце перестает биться, а ты не знаешь, жива ли твоя девочка.…

Даже сейчас, спустя столько времени, Яся почти не отпускает меня и следует за мной хвостиком. Проверяет взглядом, рядом ли я…А ночью спит только крепко обняв меня, словно боится открыть глаза и снова остаться одна…

И хоть я не раз пыталась объяснить, что это была такая неудачная игра «в прятки», я понимаю, что это похищение нанесло ей серьёзную травму.

Как и расставание с Киром.

Яся даже плакала пару раз, что хочет вернуться к нему, и ругалась, почему так долго дядя не приходит. Периодически твердит, что хочет играть с ним снова в пони и вообще жить рядом с дядей Киром.

Каждое ее слово будто медленно проворачивает нож у меня в груди.

Потому что я бы тоже этого хотела…

— Я не знаю, солнышко, — бормочу, стирая слезы, чтобы они не накапали на дочь.

— Поехали к нему в гости, — Яся вскидывает голову и резво садится на колени. В ее глазах столько надежды, что становится нечем дышать. — Прямо сейчас.

— Солнышко, сейчас уже поздно. Мы досмотрим мультик, ты почистишь зубки, и мы пойдем спать…

— А завтра?

— Может…

Мой невнятный ответ тонет в резком и громком звонке в дверь.

— Мама! — детские глаза загораются. — Пошли скорее!

Дочь шлепает босыми ногами в коридор, но…уносится в свою комнату. Я даже не успеваю спросить зачем.

А я спешу открыть дверь. Берусь за ручку дрожащими пальцами. Тяну дверь на себя…

И мир замирает.

Кир.…

Это действительно он.

Исхудавший, уставший, как будто постаревший на несколько лет. На щеках многодневная щетина, под глазами — темные круги.

Но живой.

Смотрит серьёзно исподлобья, а в глазах столько эмоций…

Тоска, сожаление, раскаяние, радость…

И любовь.

Эти эмоции такие сильные, что у меня самой перехватывает дыхание.

Он делает шаг вперед, но тормозит, будто врезается в стену. Будто любое движение причиняет ему физическую боль.

А мне кажется, что мое сердце сейчас просто разорвется.

Пальцы намертво впиваются в дверную ручку.

— Привет, Пчелка, — криво улыбается. Голос у него хриплый, сорванный. — Извини, я… Черт, даже не знаю, зачем приехал…, - растирает лицо ладонями. — Я понимаю, что не уберег вас…

Кир впервые выглядит настолько потерянным. Даже когда похитили нашу дочь, он выглядел собранным, спокойным и жестким.

А сейчас… как будто его самого перемололи в мясорубке.

— Понимаю, что ты не сможешь мне простить похищение нашей дочери, и после него мы не сможем быть вместе…Но я не могу без вас. Без тебя, Пчелка и без…нашей девочки.

Сердце спотыкается. Складываю ладони на животе.

— Меня все время к вам тянет. И я хрен знает, что с этим делать. Я приезжал. Стоял напротив дома. Просто смотрел на ваши окна. Но запрещал себе подняться. Сейчас же просто ломает всего, Пчелка, понимаешь? Каждый день. Каждый чертов день…

Понимаю. Понимаю как никто.

Потому что прохожу то же самое все эти гребаных три месяца…

— Просто разреши мне иногда видеть вас, — голос сиплый, срывающийся. — Быть рядом. Помогать. Иначе я сдохну …

Запрокидывает голову и шумно выдыхает, качая головой.

— Мне в пустом доме без вас невыносимо. Не переживай, вам с Ясей больше никогда и ничто не будет угрожать. Я наконец отошел от дел. Все уладил. Я вышел из тени и вышел живым. Теперь у меня свой бизнес. Легальный, — криво и грустно улыбается. — Я поэтому так долго не приходил: обрубал все концы с прошлым.

Каждое слово душу выворачивает наизнанку. Разрывает на части.

И только Ясе все нипочем.

— Дядя! — срывается и босая выбегает в подъезд к отцу, переодетая в свое самое нарядное платье. И ей плевать, что надела криво и сзади незастегнуто. Как и плевать Киру. Его дочь для него самая красивая. По умолчанию.

Он подхватывает малышку и прижимает ее к груди. Прикрывает глаза и глубоко дышит, оставляя незаметные поцелуи на ее макушке.

Втягиваю губы и отворачиваюсь в сторону, чтобы никто не видел выступивших слез. Они текут сами. Горячие. Соленые. Обжигающие.

— Я соскучилась, — капризно тянет Яся.

— И я, — хрипит Кир. — Тоже очень.

Два коротких предложения, но столько в них смысла. Столько любви вложено…

— Почему так долго? — продолжает допытываться дочь.

Он улыбается. Но улыбка выходит такой грустной, что сердце сжимается.

— Дел было много, солнышко.

Яся кладет головку на плечо отцу и хитренько заглядывает ему в глаза.

— А ты же мой па-па, да?

Дочь произносит новое слово медленно. По слогам. Ей непривычно. Как и всем нам. И она все время между нами называла его просто дядей. Так было удобнее.

В подъезде становится так тихо, что слышно, как за окном моросит дождь.

Кир впивается в меня ошарашенным увлажнившимся взглядом. Его грудь часто вздымается, и, кажется, каждый вздох дается ему тяжело.

Молча отодвигаюсь в сторону, приглашая войти. Медленно, как робот, шаг за шагом Кир сокращает расстояние между нами.

— Яся, солнышко, — бормочу, не сводя глаз с любимого лица. — Иди собери игрушки. Поставь их на полку, ты же хотела показать их…, - спотыкаюсь, но с улыбкой продолжаю: — папе.

— Сейчас!

Дочь уносится. Дверь захлопывается. Мы остаемся одни.

Прислоняюсь спиной к стене, Кир падает на банкетку, как будто ноги его не держат, и растирает лицо ладонями.

— Прости, я сказала нашей дочери правду без тебя…

Кир смотрит на меня снизу вверх. В глазах столько боли, что трудно выдержать этот взгляд.

— Зачем? — он как будто не слышит меня. — Зачем ты сказала?

— Она должна знать правду, кто ее отец.

— Пчелка…Душу рвешь, — запускает отчаянно пальцы в волосы.

Первая слезинка срывается с моих ресниц.

— А ещё потому, что я не Вита, — добавляю едва слышно.

Кир впивается взглядом в мое лицо и безумно шарит по нему. Медленно поднимается на ноги и сокращает расстояние между нами, нависая сверху.

— Что случилось?

Улыбаюсь. Тяну кончики пальцев и осторожно касаюсь щеки. Такая родная. Теплая.

Боже, как же я, оказывается, сильно скучала по этому мужчине…И как только хватило сил быть так долго далеко от него?..

— Я не хочу повторения нашей истории. Не хочу, чтобы между нами были тайны, как…, - не договариваю, но Кир все понимает без слов. Он, кажется, забывает дышать. — Если бы ты сам к нам не приехал, мы бы поехали к тебе в ближайшее время.

— Что?

А я улыбаюсь сквозь слезы.

— Наверно, я глупая, но…однажды я услышала, что простить — удел сильных. Я простила тебя, Кир. Простила за то, что случилось и за то, что не сдержал данное нам слово. Просто трусила, и поэтому мы не ехали. А ещё я не хочу, чтобы история повторилась, и ребёнок только через три года узнал, что у него есть отец.

— Пчелка, ничего не понимаю….

Киваю на комод, на котором лежит небольшая коробочка, перевязанная синим бантиком.

— У нас будет ребёнок. Мальчик, — глажу ладонью небольшой живот, ткань натягивается, и его уже невозможно скрыть. — Ты уж прости, ты так долго к нам шел, и пол я узнала без тебя.

Кир торопливо подхватывает коробочку. Дрожащей рукой срывает бантик и глазеет на первый снимок нашего малыша.

— Сын? — ошарашенно повторяет.

Киваю часто-часто и реву взахлеб.

Кир медленно опускается на колени. Осторожно касается губами моего живота. Проводит по нему кончиками пальцев и что-то нашептывает.

Так бережно…

Будто это самое драгоценное, что есть во всей его жизни.

— Что ты делаешь? Встань, пожалуйста.

Качает головой, вскидывая на меня абсолютно счастливый взгляд.

— Моя семья — единственные, перед кем я готов стоять на коленях всю жизнь.

— Папа! — Яся выбегает из комнаты в обнимку с розовым лопоухим зайцем и с визгом бросается ему на шею. — Там братик живет. Представляешь?

— Я знаю, дочь, знаю.

Яся вдруг становится серьёзной.

— А ты будешь его любить больше меня?

Молодой отец смотрит сначала на нее. Потом на меня.

И крепко прижимает нас обеих к себе.

— Я буду любить вас всех одинаково сильно. И больше жизни.

Конец