Глава 41. Вадим

Вита меня медленно, но верно убивает. Не ножом и не ядом, а крошечными, отмеренными пипеткой дозами надежды и разочарования, которые я глотаю каждый день, как дешёвый аспирин от мигрени. Внутри будто кто-то выкрутил гайку на позвоночнике. Тянет. Скрежетит. И не отпускает.

Когда её забрал Рубцов, я специально не вышел. Нужно было дистанцироваться, как сказала Алиса Игоревна. «Дайте ей время и пространство, Вадим».

Я, взрослый мужик, владелец мотосалона и сервиса, который умеет считать маржу, договариваться с поставщиками и чинить впрыск с закрытыми глазами, послушался. Как послушный мальчик. Как идиот.

Я кивал, а сам думал: а вдруг в своей среде её розовые очки треснут? Вдруг терапия сработает, и она поймёт, что это не любовь, а просто благодарность за то, что я помог. Но в глубине души, под слоем цинизма и привычки всё контролировать, теплилось другое. Я надеялся, что нет. Что всё, что было между нами, было настоящим. Что она не такая.

Прошёл месяц. Тишина звенела в ушах, как неисправный датчик. Я набрал Алису. Голос в трубке был ровным, профессиональным: «Отказалась. После второго сеанса сказала, что не видит смысла». Я положил трубку и уставился в стену, где висел промо-календарь с девчонкой в коже на «Хаябусе». Ирония: я продаю свободу, а сам сижу в клетке из собственных ограничений. Ключей нет. Дверь заперта изнутри.

Поехал к ней домой. Хотел поговорить. Выяснить. Просто увидеть. Её там не оказалось. Проторчал до глубокой ночи, дыхание запотевало стёкла, дворник скребал по льду монотонно, как метроном. Так и не вернулась. Где она ночует? С кем? Внутри скребло, будто ржавой проволкой по рёбрам.

Новости пришли неожиданно через Саню, нашего постоянного. Он рассказывал про новую клиентку с красивым именем Виталина: «Её инструктор теперь. Мужик солидный, взрослый её привозит всегда, расписание ей составляет. И оплату переводит». Я кивнул, делая вид, что меня это не волнует. Конечно, не волнует. Просто кофе в автомате внезапно стал горьким. «Сменила опекуна», — шепнул внутренний голос. Звучало как приговор. Неужели она сама не может существовать? И теперь вместо меня о ней заботится Рубцов? Просто пересадила растение в другой горшок, и всё.

Поехал к Рубцову в офис. Хотел посмотреть ему в глаза. Хотел услышать, как он назовёт её имя. Секретарша, девочка с идеальным маникюром и взглядом, скользящим по монитору, даже не оторвалась: «Кирилл Васильевич на обеде. Во сколько вернётся, не уточнял. Будете ждать?»

«Подожду».

Сел в кожаное кресло, пил остывающий эспрессо из бумажного стакана. Кожа на затылке зудела. И тут её голос, громкий, по телефону:

— Да, шеф уехал… угу, опять с ней… там по ходу всё серьёзно… да, он вообще так похорошел с ней. Прям другой человек. Вот что любовь с людьми делает.

Челюсть свело до скрипа зубов. Встал так резко, что колено ударилось о край стола.

— Извините, — выдавил. — А Кирилл с Виталиной уехал на обед?

— Да, да, с ней, — кивнула она, уже отворачиваясь к клавиатуре.

— Понял. Спасибо. Я пойду.

— Передать что-то ему, когда вернётся?

— Нет. Не нужно.

Любовь, да?

А чего я хотел? Она молодая. Красивая. Сексуальная до дрожи в коленях. Он тоже мужик, не слепой. И он ей подходит. Реально. Образованный, галантный, статный. Взрослый слишком, но может, это и хорошо. Может, ей такой и нужен. Проблемы решает. Увлечения не запрещает.

Ушёл. На улице декабрьский ветер резал лицо, лез под воротник. Я смеялся. Горько, сухо, в пустоту. «Ну, Вадим, поздравляю. Ты болен. Диагностический сканер показывает ошибку в мозгу, а не в двигателе».

Дальше была тишина. Пара недель, слитых в один серый комок.

На Новый год делал уборку в квартире. Смотрел на её вещи и не понимал, что с ними делать. Рука не поднималась выкинуть или убрать. Ближе к полуночи поехал к её дому. Там опять пусто. Ожидаемо. Ей есть с кем отмечать. Встречал Новый год один. В машине. Под её воротами. Двигатель работал на холостых, печка гудела, а я смотрел на заснеженные ступени и ждал, когда загорится свет в окне. Не загорелся. Дурак? Точно. Если бы это снимали в кино, я бы сам себе посочувствовал.

Андрюха ныл: «Набери её, встреться, поговори. Чего ты как мученик на кресте?» Но всё складывается один к одному. Она с Рубцовым. Вероятно, живут вместе. Там любовь. Поэтому не звоню. Ухожу в работу, дела, отчёты, опять достаю сестру своей гиперопекой.

Байк, который я ей подарил, стоял в сервисе под серым брезентом. Ждал. Не знаю чего. Не заберёт она его. Точно не заберёт.

Но она приехала за ним. Сама.

В коротком платье, каблуки, макияж. Вся такая девочка-девочка. Ни намёка на прошлую Виту. Внутри всё оборвалось, как порванный трос сцепления. Я тогда реально растерялся. Замер. Развернулся и ушёл в кабинет. Вышел через десять минут — пусто. Пошёл сделать кофе. И замер в дверях.

Стоит спиной ко мне. Стаскивает платье через голову.

Бельё чёрное, кружевное, чулки с аккуратной резинкой на бедре. Худенькая, но фигура с правильными изгибами там, где нужно. Спина голая, лопатки чётко очерчены под тонкой кожей. Вдох-выдох. Запах её духов — лёгкий, цветочно-свежий — ударил в нос, как ударная волна. Повернулся. Ушёл. Сидел пару минут в кабинете, считал пульс, пока он не упал ниже сотни. Выхожу, когда они уже забирают байк с сервиса. Смотрю, как она полностью в экипировке: шлем, куртка, штаны, перчатки. На байке салютует Андрюхе, газует мягко, уверенно, и уезжает. Внутри всё обрывается снова. Теперь точно конец?

Но не тут-то было.

Эта пигалица заявляется в пятницу в клуб. Сижу в кабинете, пялюсь в мониторы камер. Знакомится с мужиками, улыбается, кивает Матвею. А у меня всё по швам трещит. Хотел зайти, но она уже там, мило воркует с ним. И где, спрашивается, черти носят Рубцова? Какого он её отпустил сюда? Вообще не соображает, что делает, или настолько доверяет?

Я догадывался, что она может приезжать ещё. Но думал — только в клуб. А нет, ошибся.

Андрюха зовёт в зал: клиенты хотят скидку. Выхожу. Она сидит на байке, платье задралось по самое не могу. Хлопает пушистыми ресницами. А я не улавливаю суть разговора. Скидка… царапина… голос тонкий, но в ушах гудело, как в неисправном глушителе. Слезла с байка, сняла куртку. Хотелось сразу прикрыть её собой, отгородить от мужских взглядов. Это, блять, что за сорочка? Душно ей, стоит, крутится, машет рукой. Лямки тонкие, спина голая почти до талии, на груди и на разрезе — кружевные вставки. Без лифчика… бля, трусы хоть на месте? Вижу, что парни в салоне тоже заинтересовались. Кто-то кашляет, кто-то отворачивается, но глаза всё равно косят. Напрягаюсь до предела. Мышцы каменеют.

Смотрю на неё. А самого трясёт уже. То ли от сквозняка из открытой двери, то ли ещё чего — соски у неё встают колом. Чётко проступают под тонкой тканью.

А вот это уже перебор.

Хватаю её куртку. Накидываю ей на плечи, резким движением, почти грубо. Она вздрагивает, смотрит на меня широко. Я не выдерживаю этого взгляда. Ухожу, соглашаясь на её условия, бормочу что-то про «запишем в ремонт». Чуть позже слышу, как она отказывает Матвею поехать перекусить. «Мне к Рубцову надо. Срочно». Это она для него получается так вырядилась? Куда он смотрит вообще? Или ему так нравится? Может, он и не против, что её разглядывают.

Я вообще превратился в грёбаного сталкера с ней. Если она рядом — наблюдаю, но не палюсь. Сижу в тени, в кабинете, у мониторов. Ловлю её изображение. Смотрю, как смеётся. Запоминаю, в какой день во что одета.

Так спалил, когда она пила шампанское, а потом залезла на байк. Убить был готов. Потом спалил, как девчонка из компании Матвея насыпала ей песка в бак. Тоже хотелось убить. Но не Виту, а эту курицу. Когда увидел — было уже поздно. Решил: прокачусь сегодня за ней. Взял байк с сервиса, на продажу готовим. Экипировка была, слава богу. Запасная в кабинете хранится.

Стою сильно в стороне, смотрю, как её байк глохнет. Рывок, чихание двигателя, тишина. Андрюха красавчик, сразу загоняет на сервис.

С утра сам займусь.

Потом ей с барского плеча предлагают выбрать себе извозчика. В прошлый раз её отвозил Матвей. В этот раз возле него крутится эта курица, а Вита даже не смотрит в его сторону. Она окидывает стоянку взглядом и цепляется за меня. Хотя я стою прям сильно далеко, в тени. Взгляд зацепился и не отпускает. Сканирует меня. Узнаёт? Тут подходит какая-то девица и начинает клеиться: «Прокатишь?»

— Нет, занят, уйди, ради бога, — машу ей отрицательно, не отводя глаз от Виты.

Вита направляется в нашу сторону. Взгляд не отпускает, держит меня, как якорь. На ходу надевает шлем. Отодвигает девицу, поднимает визор меньше чем на секунду и прыгает ко мне, обнимает крепко. Тело врезается в моё, тёплое, живое. Пахнет ей. Узнала? Но как?

Везу её домой. К ней. А хочется к себе. Поговорить нормально не получается, выдаю ей претензии на её «скучаю». Выходит херня, натянутая, как старая цепь. Уезжаю, но тело не слушается. Делаю круг и нагоняю такси, держу дистанцию. Приезжает к многоэтажке. Новый дом, совсем недалеко от салона. Мне казалось, что у Рубцова должен быть дом. Не квартира.

Это не дом Матвея. Точно. Он живёт с Мирой, а её адрес я уже знаю. Довозил их с Андрюхой. Заходит быстро. У неё ключи. И к кому она? Смотрю на дом, через минуту загорается свет на седьмом этаже. Может, она, а может, и нет. Свет гаснет примерно через минут сорок. И всё. Возвращаюсь в салон, возвращаю байк, переодеваюсь, еду домой.

Сплю отвратительно. Ворочаюсь, как на матрасе из битого стекла.

После утренней пробежки, когда лёгкие горят, а пот стынет на спине, не выдерживаю. Звоню Рубцову.

— Кирилл, доброе утро. Нам бы поговорить срочно. Могу подъехать?

— Вадим, а до понедельника не терпит? Выходной же.

— Вопрос жизни и смерти.

— Ну раз так, приезжай.

Называет адрес. И это не тот.

— А ты разве не на Свободной живёшь? — уточняю.

— Нет. Это супруга твоя там квартиру снимает.

— Свободная, тридцать один?

— Да.

— А она разве не вернулась в дом?

— Ну как… я её туда отвёз, но она съехала в тот же день. Дом на продаже. Там никто не живёт.

— Кирилл, а у вас… у вас с Витой… вы в отношениях?

Пауза. Потом тихий, усталый смешок.

— И ты туда же... Боже упаси, Вадим. Я не смешиваю работу с личной жизнью.

На фоне, приглушённо, но чётко:

— Кир, любимый, тебе сырники или что посерьёзней?

Женский, приятный голос. Уверенный, домашний. И это точно не Вита.

— Кирилл, извиняюсь за беспокойство. Вопрос отпал.

Сбрасываю звонок.

Стою посреди кухни. Холодный кафель под босыми ногами. В ушах звенит, как от удара. Я дурак. Придурок. Идиот. Боже… да я всё в одном флаконе. Три в одном, как Old Spice. Тридцать один год, бизнес, люди на зарплате, ответственность, а я месяцами ревновал к призракам, строил теории из обрывков чужих разговоров и сам загонял себя в угол. Вита меня не убивала. Я убивал себя сам. Медленно. По крупицам. Своими руками.

Сажусь на табурет и понимаю, что это полный пиздец. Я вчера сам всё испортил.

Нужно исправлять и срочно.

Идея была проста. До смешного. Как починить двигатель: разобрать, прочистить, собрать, завести. Я чинил её байк и молился, чтобы этого хватило. Пригнать. Просить прощения. Если любит — простит. Если нет… нет, я даже не допускал этой мысли.

Но всё пошло не по плану. Как всегда, когда речь о ней.

Она позвонила Андрюхе сама. Он был рядом. Я слышал обрывки его разговора по телефону, и внутри всё сначала похолодело, а потом резко вскипело. Травма. Серьёзная. А она, упрямая, как чёрт, отказывается ехать к врачу. С каждой секундой жар подступал к горлу, сдавливал рёбра. Это не Вита, это ходячая проблема… Ну что за характер? Прибью.

Я сорвался. Андрюха ещё пытался уговаривать словами, мягко. А я уже был на взводе. Силой потащу, если понадобится. Я, чёрт возьми, её муж. Бумажка есть, а значит, и ответственность.

По дороге заехал в аптеку. На всякий случай. Взял всё, что могло пригодиться: обезболивающее, противовоспалительное, бинты, гели. Аптекарь выдал пакет, тяжёлый, как приговор. У консьержки спросил номер квартиры. Сказал, что курьер. Показал пакет с лекарствами. Лёгкое враньё, чтобы пройти.

Дверь открыла она. Заплаканная.

И весь мой план рухнул. Как чёртов карточный домик. Мало того что заплаканная. А нога… Господи. Будто по ней прошёлся бронетранспортёр. Синяк, отёк, неестественный угол… Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

Пытался убедить словами. Нужно ехать в травмпункт как минимум. Хрен. Не поеду и всё. Упряма до зубного скрежета. Ладно. Раз она не хочет в больницу, значит, буду лечить сам. Наступает на ногу. Может, и правда не так всё плохо, как кажется. Усадил, развязал, осмотрел. Вроде цела. Нанёс мазь, аккуратно, стараясь не причинять боль. Уложил на кровать. Пошёл готовить ужин. Слава богу то, что умею. Много ума там не надо. Руки делают, мозг отключается. Готовил молча. Она тоже молчала. Тишина между нами была густой. Непривычной. Будто мы забыли язык, на котором раньше говорили.

Осматривал её жильё краем глаза. Крохотная студия. Квадратов двадцать, не больше. Ремонт свежий, светлый. Уютно. Минимализм. Правда, развернуться негде.

Вот тебе и наследница заводов и пароходов. Домина пустует, а она тут...

Разговор, который опять не клеился, прервал звонок в дверь. Матвей. По контексту понял, что она не звала. Припёрся сам. Хотел выставить. Но решил проверить. Глупо. Тупо. По-детски ревниво. Ушёл. Ждал в машине. Матвей вышел через минуту. Выпроводила. Хоть и была на меня зла. Но выставила парня, который к ней небезразличен.

Теперь всё. Назад дороги нет.

Вернулся. Накормил голодную, но вредную нехочуху. Потом начал собирать её вещи.

Четыре месяца. Кажется, это уже перебор. Она скучает. Я скучаю. Нам плохо порознь. Хватит. Пора домой. Она, как ни странно, не сопротивлялась. Только руки дрожали. Понял это, когда возилась с ключами. Тонкие пальцы, мелкая, нервная дрожь. У меня бы тоже тряслись, если бы не держал её.

В квартиру занёс её первой. Потом спустился за вещами. Встретила в коридоре. Вид слегка растерянный. Будто не верит, что это взаправду. Предложил чай. Сделал ей её любимый — с мятой. Себе — кофе. Сели. Пытались говорить. Но всё не то. То про Рубцова, то про эту многострадальную сорочку. Нахрен я её вообще положил в чемодан? А нужно про главное. Но слова застревали.

Её слёзы срабатывают как спусковой курок.

Говорю, что люблю. Прошу шанса. Чтобы не уходила. Осталась со мной. Обещаю, клянусь, что буду заботиться, стану лучшим.

А ей и правда многого не нужно. Говорит, что я уже… такой.

Хочется обнять, прижать, поцеловать, но я не понимаю, где мы сейчас. Боюсь сделать что-то не так.

Но она тянется первая. Вижу, как дрожат её тонкие пальцы. Ладонь ложится на щёку — лёгкая, тёплая. Глаза закрываются сами. Внутри всё замирает и расправляется одновременно.

В какой-то момент этого касания становится мало. Я перехватываю её ладонь, прижимаю к губам. Держу, не отпуская, будто она может растаять. Шепчу, что безумно хотел дотронуться до неё сам.

А Вита не останавливается. Вторая рука тянется следом, указательный палец осторожно проводит по моим губам. От её взгляда сносит крышу. Смотрит так, словно притрагивается к заветной мечте.

И целует она первой. Не в губы — куда-то рядом, в уголок. Потом резко замирает. Но назад дороги уже нет.