Глава 40. Вита

Но сон не может быть таким реалистичным, да? Или может? Я же чувствую запах — терпкий, с едва уловимой ноткой геля для душа, которую он всегда оставляет на коже. Чувствую его тепло, исходящее от тела, от дыхания. Воздух в комнате густой, тёплый, почти осязаемый. Пылинки медленно кружатся в свете лампы, а за окном тихо шуршит ветер, отрезая нас от всего мира.

— Можем? — переспрашиваю у него, хлопая мокрыми ресницами. Голос дрожит, предательски срываясь на полтона выше. Я вытираю тыльной стороной ладони щёку, но слёзы всё равно текут — тихие, глупые, от облегчения и страха одновременно.

— Я бы хотел попробовать, — говорит он тихо. Голос низкий, бархатный, но в нём та самая осторожность, которую я так хорошо знаю.

А как это — с нуля? И не оглядываясь? Мы ведь прожили вместе больше месяца под одной крышей. Он думал, что я парень. Мы фиктивно женаты, подписали бумажки, как взрослые, играющие в серьёзную игру. А между нами столько всего. Обиды, недосказанность, моё тихое «можно остаться» и его резкое «нельзя», повисшее в тишине, как дым. Он молчал. Я уходила. Мы ранены. Это нужно просто вычеркнуть? Забыть, будто стёрли ластиком?

Видимо, моё замешательство Вадим оценивает не так.

— Передумала? — спрашивает, и в глазах мгновенно вспыхивает тревога. Он двигает табурет, дерево скрипит по кафелю, садится рядом. Колено почти касается моего. Я чувствую этот миллиметр пространства, и он кажется пропастью.

— Нет, — шепчу. — Просто я не понимаю, как с учётом всего, что мы пережили, можно начать с нуля. Правда. Не понимаю. Комок в горле мешает глотать.

— Ты мне нужна, — он произносит это так, будто признаётся в чём-то запретном. — Можешь просто… не уходить?

— Ты меня сам прогнал, — отвечаю, и голос становится твёрже, хотя внутри всё сжимается. — Я тогда просила остаться. А ты...

— Вот я об этом и говорю. — Он проводит рукой по волосам, взъерошивая их. Пальцы чуть дрожат. — Тогда было так нужно. Или я так думал. Сейчас всё по-другому. — Он делает паузу, и я вижу, как напрягается его шея. — Можешь просто остаться? Мне не нужно, чтобы ты готовила. Убирала. Стирала. Ничего. Просто останься. Я буду сам заботиться о тебе. Клянусь.

— Ты уже… — начинаю, но он перебивает, мягко, но настойчиво:

— Ты только не уходи. Я постараюсь быть самым лучшим для тебя. Слышишь? Самым.

— Вадим, — выдыхаю я, и слова сами срываются с губ, тёплые, честные, — ты уже… правда. Самый лучший.

Я протягиваю руку. Пальцы дрожат, но я не отступаю. Провожу по его щеке. Кожа тёплая, чуть шершавая от щетины. Он закрывает глаза. Резко выдыхает. Трётся щекой о мою ладонь, слегка, почти неосознанно. Как кот. Большой, уставший, добрый кот, который наконец нашёл своё место.

Он перехватывает мою ладонь, прижимает к губам. Губы тёплые, мягкие, и они целуют костяшки, потом запястье, там, где пульсирует вена. Внутри меня, в самой глубине живота, поднимается жар. Тихий, но неумолимый, как прилив. От этого невинного прикосновения перехватывает дыхание.

— Так хотел к тебе притронуться, — шепчет он, не открывая глаз. — Просто прикоснуться.

— И я, — отвечаю, и голос становится тише, но твёрже. — Только… не просто.

Я смотрю на его губы. Они чуть приоткрыты, нижняя губа полнее, с едва заметной царапинкой. Хочу прикоснуться. Мне же теперь можно. Я могу. Одна рука всё ещё зажата в его ладони. Я тянусь второй. Указательным пальцем аккуратно обвожу контур. Мягкие. Тёплые. Пульсирующие. Хочется прикоснуться к ним по-другому. Не пальцем. Губами.

Поднимаю глаза. Зрачки Вадима расширены, радужка почти скрыта — глаза тёмные, непроглядные, как ночное море. Он сглатывает, кадык резко дёргается.

Это на меня такая реакция? На меня?

Сердце колотится где-то в ушах, глухо и часто. Я вижу, как дрожит его подбородок.

Я наклоняюсь. Сначала — лёгкий поцелуй над бровью. Потом — в висок, потом в щёку, задерживаясь там, где пульсирует жизнь. Потом — почти в уголок губ. Замираю. Дыхание сбивается. Срабатывает какой-то внутренний стопор.

Почему я его целую? А он просто позволяет. Он же… вдруг опять передумает. Вдруг это опять ошибка.

Хочу уже отстраниться, вернуть дистанцию, спрятать страх за привычной маской, как его ладонь ложится мне на затылок. Тёплая, тяжёлая, уверенная. Пальцы вплетаются в волосы у основания шеи. И он притягивает меня к себе.

Его губы встречаются с моими.

И мир перестаёт существовать.

Я выдыхаю всю досаду. Всю обиду, все недели молчания, все страхи, что это сон, что он исчезнет, что я снова останусь одна в пустой комнате. Воздух уходит из лёгких, а на его месте — он. Вкус остывшего кофе, горячее дыхание, смешанное с моим, мягкое, но жадное давление губ. Он целует так, будто тонет и я — его последний глоток. Пальцы на затылке чуть сжимаются, вторая рука обнимает талию, прижимая к себе, пока между нами не остаётся ни миллиметра, ни зазора, ни прошлого. Я чувствую каждый удар его сердца через ткань футболки, слышу свой собственный сбивчивый вздох, растворяющийся в его поцелуе. Губы скользят, ищут, находят ритм. Не идеальный, не киношный, а живой, дрожащий, настоящий. Солёная капля падает на его скулу — не знаю, моя или его. Неважно. Мир сужается до точки соприкосновения наших губ, до жара его ладоней, до запаха его кожи, до безумного, ослепляющего ощущения: я дома. Я его. Он мой. И в этом поцелуе — всё, что мы не сказали, всё, что боялись, всё, что копили в тишине. Он целует меня так, будто целует впервые и в последний раз одновременно. А я отвечаю, забывая дышать, забывая думать, просто существуя в этом огне.