Глава 44. Вита

Просыпаюсь не от будильника, а от тихого, ритмичного стука на кухне. Чашка о столешницу, щёлчок чайника, знакомые звуки. Потягиваюсь, и тело протестует: мышцы ныют, спина затекла, а нога… отдаёт тупой, пульсирующей болью. Откидываю одеяло. Прохладный воздух ласкает кожу. Я голая. Простыня сбита в ком, на ней — следы, вмятины от наших тел, и едва уловимый запах его кожи, смешанный с чем-то острым, вчерашним. Нога припухла, кожа натянута, синяк расползся грязно-жёлтым, но отёк действительно меньше, чем вчера. Я выдыхаю. Осматриваюсь. Чемодан так и стоит в коридоре. А мне нужна одежда.

Босиком иду в ванную. Плитка ледяная, в зеркале — растрёпанная, с припухшими губами, засосом на ключице и глазами, в которых ещё плещется вчерашняя страсть. Быстро принимаю душ, выхожу, обмотавшись большим махровым полотенцем. В спальне уже Вадим. Меняет постельное бельё, движения чёткие, даже с пододеяльником управляется быстро. Он уже после пробежки и душа: волосы ещё влажные, пахнет гелем с нотой морозной свежести. Бодрый. Сосредоточенный. Красивый до боли.

— Вита, ты как? — он не оборачивается, но голос сразу становится тише, теплее. — Нога?

— Всё хорошо, — отвечаю, хотя голос слегка дрожит.

— Садись. Сейчас намажу и бинтом зафиксирую.

Присаживаюсь на край кровати. Он подвозит чемодан, ставит пакеты у шкафа, находит аптечный. Садится рядом, берёт мою ступню, кладёт себе на колени. Кожа его ладоней шершавая, горячая. Мазь — холодная, с резким запахом ментола. Он втирает её медленно, круговыми движениями, потом начинает наматывать эластичный бинт. Пальцы скользят по икре выше, задевают колено, сжимают бедро. Невинно? Нет. Каждое касание — как слабый разряд тока. Мурашки бегут от поясницы к затылку. Я сглатываю, пальцы вцепляются в край полотенца, дыхание сбивается.

— Одевайся и завтракать, — он резко отстраняется, встаёт. Голос хриплый, будто он сам борется с чем-то.

Я хлопаю ресницами, растерянная. Куда? Зачем так резко? Но спорить не хочу. Открываю чемодан, достаю бельё, домашний костюм: шорты и майку. Руки замирают над тем самым платьем. Он тогда сказал: «Показывать его только одному мужчине». Может, перебор? Слишком… откровенно для утра после первой ночи?

— Вадим! — кричу в сторону кухни. — Платье или шорты?

— Платье, — доносится в ответ, без колебаний.

Надеваю. Ткань скользит по бёдрам, облегает грудь, оставляет спину открытой. В зеркале — другая я. Хрупкая, но уверенная. Иду на кухню. Он наливает чай, оборачивается — и замирает. Кружка в руке дрожит. Он ставит её на стол слишком громко, сглатывает.

— Ты же никуда не собираешься, да? — голос низкий, натянутый.

— М-м, — мотаю головой, улыбка сама тянет губы. — Мне муж запретил в этом платье выходить из дома.

Он подходит быстро, за пару шагов. Обхватывает за талию, прижимает к себе так, что я чувствую, как бьётся его сердце.

— Я тогда чуть с ума не сошёл, когда тебя в нём увидел, — шепчет в волосы.

— Я больше не буду, правда, — заглядываю ему в глаза. — Только дома. Только для тебя.

Тянусь, целую в уголок губ. Он напрягается, потом мягчеет. Его большой палец легонько касается моей нижней губы.

— Вита… я вчера перестарался? — спрашивает тихо. — Там трещина. Больно?

— Нет, заживёт, — мотаю головой. — У меня бальзам есть в косметичке.

— Садись. Я тебе творог купил, тот, что ты любишь.

На столе — наш стандартный завтрак: у него яичница с хрустящим беконом и чёрный кофе в большой кружке. У меня — мягкий творог с кедровыми орешками, малиной и горячий чай с мятой.

— Ты сегодня дома, — говорит он, садясь напротив. — Пока отёк не спадёт, не выпущу. Отдыхай. Не напрягайся. Будешь ходить — будет дольше заживать.

— Угу, — киваю, зачерпывая творог.

— Скину тебе новые каталоги, можешь полистать.

— Хорошо. А что хочешь на ужин?

— Давай закажем. Не напрягайся хотя бы пару дней, пожалуйста.

— Угу.

— Я на работу, но постараюсь приехать на обед. И вернусь пораньше, хорошо?

— Да.

— Андрюху не ругай только, — прошу его.

— За что?

— Ээм…

— Вита, за что? — голос его напрягается.

— Просто… не ругай.

— Вита?!

— А ты не понял?

— Что не понял?

Блин. Я сейчас его подставляю. Чувствую, как щёки горят.

— Ну, это… ты только не ругай его, пожалуйста, он же как лучше хотел.

— Вита, что он сделал? — Вадим уже смотрит прямо в глаза, брови сдвинуты.

— Ну вчера… по телефону…

— Что?

— Я ему такого не говорила, он сам всё придумывал… на ходу. Я сказала, что уронила гантель, что дома сижу, потому что нога распухла и в обувь не влезает, но в целом всё нормально… А он… ну, ты сам слышал же.

Брови Вадима взлетают вверх. Он медленно отставляет кружку.

— Вот же актёр погорелого театра, — выдыхает он, и в голосе нет злости, только усталое понимание.

— Вадим, пожалуйста.

— Да не буду я с ним ругаться, не переживай. А чего ты тогда плакала такими… горючими слезами?

Я мотаю головой, отводя взгляд. Ком в горле.

— Вита?! Почему плакала?

— Блин, ну потому что Андрей сказал, что ты приедешь, — шепчу, глядя в стол. — Я ждала. А ты не ехал…

— Ты серьёзно? Ты вчера меня так напугала, Вит... я же в аптеку заезжал.

— Теперь я знаю, а тогда нет, — говорю тихо.

— Иди ко мне, — тянет руку.

Встаю, он подхватывает меня, усаживает себе на колени. Стул скрипит, он обнимает меня сзади, подбородок ложится на плечо. Завтрак продолжаем так. Ложка звенит о тарелку, неловко, но тепло. Его дыхание в затылке, руки на талии — всё на своих местах. Я закрываю глаза.

После еды он сам всё убирает. Вода шумит в раковине, губка шуршит по керамике. Он идёт переодеваться. А я беру пакеты, начинаю собирать остатки прошлой жизни. Аккуратно складываю старые джинсы, кроссовки, мешковатые худи. Пацанская коллекция. Вещи почти новые, но чужие теперь. Может, кому пригодятся.

— Вадим, вынеси это, поставь рядом с контейнерами, — говорю, когда он появляется в коридоре.

Он смотрит на пакеты, потом на меня.

— Прощаешься с прошлой жизнью?

— Да, навсегда, — улыбаюсь, но голос дрогнул. — Ты же не будешь скучать?

— Ээм. Я бы был не против, чтобы в салоне работал Виталик… — он хмыкает, но глаза смеются.

— Не дождёшься. Всё, уноси.

Он обувается, берёт куртку. Я вдруг вспоминаю про шкаф.

— Стой. Тут ещё…

Достаю последнюю толстовку. Складываю аккуратно, кладу в пакет. Теперь точно всё. Он подходит, целует меня легко, в губы. Чувствую вкус кофе.

— До обеда, — шепчет и закрывает дверь.

Замок щёлкает. Я остаюсь одна. Дома.