Глава 45. Вадим

Захожу в салон с нейтральным выражением лица. Замок двери щёлкает, колокольчик звенит. Внутри уже настраиваюсь: сейчас я тебе устрою представление, Андрюх.

Пусть прочувствует.

Он поднимает глаза от монитора. Улыбка сползает с лица, как вода со стекла. Кивает, косится, но молчит. Я прохожу мимо, не сбавляя шага, открываю кабинет. Сажусь. Жду.

Через пару минут в дверях появляется он. В руках два бумажных стакана. Ставит мой на край стола: чёрный, без сахара. Знает.

— Покурим? — спрашивает тихо. Вид похоронный, плечи опущены, будто на них плиту положили.

— Не, не хочу.

Он прислоняется к косяку, переминается с ноги на ногу.

— Ну чё опять у вас не так-то? Пришёл, признал, что дурак, извинился, сказал люблю, трамвай куплю, поцеловал. Всё. Чего вы в самом деле? Ну?

Я медленно поднимаю взгляд. Даю тишине повиснуть, чтобы он почувствовал её вес.

— Ты нахрена Мире растрепал про неё? — голос ровный, но ледяной. — Не успел я зайти, Матвей прилетел.

Андрюха бледнеет. Рот приоткрывается, закрывается.

— Чёрт… — он проводит ладонью по лицу, вздыхает тяжело. — Не подумал. Из-за него всё? Прости. Правда, не подумал.

Молчит.

— А давай… она за байком придёт, а я вас замкну тут? И сидите, пока не помиритесь.

Я смотрю на него скептически, чуть прищуриваюсь.

— Не прокатит? — он оживляется, хлопает в ладоши раз, потом другой. — А давай по классике. Может, ей романтики от тебя не хватает? Всё заботишься, заботишься, как нянька. А цветы, конфеты, прогулки под луной? Она же девочка. М? Я придумал! Два в одном. Зовём за байком вечером, после закрытия. Тут цветы, свечи, ужин. И я вас закрою. А открою утром. Идеально же, да?

Глаза у него горят, как у подростка, придумавшего план побега на запрещённую вечеринку.

Я качаю головой, выдыхаю.

— Не там ты работаешь, Андрюх. Ой, не там…

— Да? А где надо?

— В театре, например. Неплохо бы вышло. Играл вчера так правдоподобно. — Делаю глубокий вдох, выдох. Маска трескается. — Я вчера чуть с ума не сошёл, — голос срывается, я уже не сдерживаю, гаркаю чуть громче, чем планировал. — Я думал, там реально перелом.

Вижу, как по его лицу проходит тень. Угасает шутка, остаётся только вина. Настоящая, тяжёлая. Он чувствует свой косяк. По-настоящему. Решаю, что хватит. Довольно.

— Вставай, — говорю и поднимаюсь сам.

Он встаёт, поправляет воротник рубашки, будто готовится к удару.

— Бей. Разрешаю. Заслужил.

Придурок. Разрешает он.

Подхожу. Обнимаю его крепко, по-мужски, бью ладонью между лопаток.

— Спасибо, друг. Мы помирились.

— Чё, серьёзно? — он отстраняется, смотрит на меня, как на инопланетянина.

— Угу. — Улыбаюсь. Искренне. — Забрал её домой вчера. Она теперь у меня.

Садимся. Говорим о её ноге, о возвращении. Он вспоминает, что обещал ей процент, если она вернётся на работу.

— Думаю, я сам могу содержать свою жену, — говорю спокойно. Слово «жена» вылетает легко. Будто всегда так и было.

Он свистит, откидывается на спинку стула.

— Ты гля, какой. Жена. А предложение делал? Кольцо покупал? Готовая сразу досталась?

— Знаю. Исправлю.

— То-то же. Обидишь малую — прибью, — говорит Андрюха. Без улыбки. В голосе сталь.

— Не обижу. — И я знаю, что это не слова.

В обед заказываю еду из того места, где она любит суп-пюре. Мчу домой. Город мелькает за стеклом, но я его не вижу. Внутри только одна мысль: скорее к ней.

Ключ поворачивается в замке. Открываю дверь — и сразу накрывает. Уют. Не показной, не наигранный. Настоящий. Она уже разобрала вещи. Навела свои порядки. Везде чувствуется её присутствие: на комоде — серебряная расчёска, на тумбочке — флакон духов, в ванной — целая армия баночек, тюбиков, скляночек. Мой строгий мужской быт постепенно обрастает её жизнью. И это не раздражает. Это успокаивает.

Она выходит из кухни. В том самом платье. Ткань облегает бёдра, сползает с одного плеча. Горло сжимается. Я заставляю себя смотреть в глаза, а не ниже.

За обедом рассказываю, как издевался над Андрюхой. Она смеётся. Я слушаю этот звук, как наркоман — дозу. Он лечит. Я смотрю на её рот, на заживающую трещинку на губе, и чувствую, как внутри тянется горячая нить. Хочется притянуть её, поцеловать, забыть про работу, про звонки, про весь мир.

Уезжать не хочется. Физически. Но на телефоне уже три пропущенных, в почте — вал документов. Целую её в макушку, вдыхаю запах шампуня и ухожу. Дверь закрывается с тяжёлым щелчком. Оставляю часть себя там.

Вечером снова заказываю ужин. На обратном пути сворачиваю к цветочному. Андрюха прав, чёрт возьми. Она — девочка. А мы перепрыгнули через конфетно-букетный этап, сразу нырнули в быт. Но ей нужно это. Нужно чувствовать себя любимой, а не только нужной. Беру нежные розовые пионовидные розы, эвкалипт, ленту. И коробку разных десертов из кондитерской на углу.

Открывает дверь. Видит цветы. И улыбается. Во все тридцать два. Глаза блестят, щёки розовеют. Я запоминаю это выражение лица. Фиксирую в памяти: покупать периодически. Не по праздникам. Просто так.

После ужина заваливаемся на диван. Включаем кино. Свет приглушён, на экране мелькают кадры, но я их не вижу. Вита укладывается рядом, прижимается боком, кладёт голову мне на грудь. Рука скользит по животу, пальцы ныряют под край футболки. Прохладные подушечки касаются кожи, рисуют медленные круги. Дыхание перехватывает. Мышцы живота напрягаются сами собой. Кровь приливает к паху, тяжёлая, пульсирующая. Я закрываю глаза, сглатываю.

Перехватываю её запястье. Аккуратно, но твёрдо.

— Вит, нельзя. — Качаю головой.

— Почему? — смотрит снизу вверх, искренне не понимает.

— Потому что пару дней тебе нельзя.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну и не надо. — Дует губы, убирает руку, отворачивается. Обиженно. По-детски.

Усмехаюсь. Глубоко, в груди.

— Дурёха. Было бы можно — ты бы уже сама от меня шарахалась. Утром, после душа, когда ты такая пахучая и голенькая под полотенцем… Потом на кухне, в этом твоём... платье… мать его. Потом в обед, когда лямка так сексуально сползла… И сейчас бы не отказался.

Глаза её округляются. Зрачки расширяются, поглощая и без того тусклый свет. Она сглатывает. Дыхание сбивается.

— Но нельзя, маленькая моя. Правда. — Целую в макушку. Прижимаю к себе плотнее. Чувствую, как под рёбрами колотится её сердце. Быстро. Неровно. — И губка пусть заживёт. Смотреть на неё больно.

Напугал или завёл? — мелькает мысль. Уголки губ поднимаются сами. Скорее всего, и то, и другое.

Она потихоньку затихает. Обнимаю её обеими руками. Она прижимается в ответ.

Знала бы, как сильно я её люблю...