Глава 6. Вадим

Пробежка, душ, завтрак. Виталик пересел на творог, сказал, что яйца ему не заходят с утра.

Работа началась спокойно. Сегодня вернулся потенциальный клиент с первого дня. Подумал и затарился почти на полтора ляма. Виталик сиял, гордость распирала его грудь.

А после обеда случился ураган.

Настоящий, жёсткий, громкий, с необычным именем.

Я вылетел из кабинета на звуки криков, переходящих в ультразвук, от которого закладывало уши.

— Я буду жаловаться... во все инстанции... я вас нахрен всех засужу! Как вы могли ему продать эту машину для самоубийства? А если с ним что-то случится? Вы ответите?!

Виталик стоял чуть в стороне, бледный как полотно, с перепуганными глазами, судорожно сжимая край своей толстовки в белый кулак. Андрюха принял весь удар на себя. Он умеет гасить конфликты, знает подход к людям, но сейчас его просто сносило волной чужого истеричного негодования.

Перед нами металась она. Чья-то мать пришла устраивать разборки. Не в первой мы сталкиваемся с такими, привыкшие. Хотя на роль мамы она совсем не тянет — слишком уж молодо выглядит. Лет тридцать, не больше.

Она была словно уменьшенная копия куклы Барби, сошедшая с полки, но с характером разъярённой фурии. Миниатюрная, ростом едва ли выше ста шестидесяти пяти, худенькая, но с вызывающе правильными формами: грудь третьего размера, аппетитные бёдра, подчёркнутые узкими джинсами. Светлые волосы цвета спелой пшеницы были собраны в затейливую, сложную косу, но несколько непослушных прядей выбились из плетения, обрамляя лицо и делая причёску нарочито милой, почти детской.

Но только не глаза. Голубые, ледяные и сейчас полные ярости, метавшие молнии. Губы бантиком, которые вместо поцелуев выдавали поток оскорблений, а при каждом выкрике на щеках предательски вспыхивали глубокие ямочки, добавлявшие ей детского выражения, что диссонировало с текстом.

Её голос был звонким, пронзительным, он резал воздух лучше битого стекла. Одежда тоже играла на контрасте: дорогие джинсы, классическая белая рубашка, накинутая поверх кожаная куртка и... туфли на такой высокой шпильке, что казалось, она вот-вот пробьёт плитку каблуками насквозь.

— Ну что же вы, леди, так переживаете, — пытается перехватить её под локоть Андрей, включая свой фирменный успокаивающий, бархатный тон.

— Какая я вам на хуй леди? — она резко отталкивает его руку, даже не глядя на него. Каблуки стучат по плитке как молотки отбойника, чётко отбивая бешеный ритм её агрессии.

Мелкая, но чёртовски агрессивная. Настоящий карманный терминатор. Сразу вспомнились эти собачонки... как их там... чихуахуа. Андрюха против неё — как скала, массивный и невозмутимый, но она скалы не боится, она её долбит. Кроет на чём свет стоит.

— Лапы свои убрал, животное! — визжит она, и её голубые глаза сверкают такой ненавистью, что становится не по себе.

— А... ну... вот сейчас вижу, не леди, — хмурится Андрюха, опуская руки и делая шаг назад, чтобы не спровоцировать её ещё больше.

Он столбенеет. Такое бывает редко. Обычно он знает, что ответить, любую ситуацию разрулит, но этот кукольный ураган в кожаной куртке только что загнал его в тупик одним словом и таким напором.

Решаю вмешаться, пока не дошло до драки или вызова полиции.

— Добрый день. Я владелец. Пройдёмте в кабинет, расскажите, в чём у вас проблема, и обсудим, как мы можем помочь её решить цивилизованно. Виталь, чай нам принеси.

«Не леди», как ни странно, соглашается. Видимо, слово «владелец» действует отрезвляюще, переключает её с эмоций на деловой лад.

В кабинете знакомимся. «Не леди» зовут Мирослава. Она старшая сестра Матвея. Родители у них погибли в автокатастрофе несколько лет назад, и она, естественно, боится за брата панически. Вся эта истерика — от страха. От бессилия контролировать жизнь близкого человека.

Виталик заносит чай на подносе. Сервировано по красоте, даже пиалка с конфетами откуда-то нарисовалась — он постарался сгладить углы.

— Молочный улун. Если хотите, могу заварить чёрный, — предлагает он тихо, ставя чашки.

— Спасибо, я люблю такой, — отвечает Мирослава. Голос уже дрожит меньше, руки перестали трястись.

Дальше мы долго беседуем. О том, как важно давать парням свободу и право на ошибку. О том, что все под Богом ходим и никто не застрахован, несчастный случай может случиться где угодно — даже на пешеходном переходе или сидя дома. О том, что если у него есть голова на плечах и хорошая экипировка, то он не обязательно смертник.

В общем, нормальная она. Адекватная. Просто загнанная в угол ответственностью и травмой прошлого.

Проговорили почти час. Как сеанс у хорошего психоаналитика. Выслушал, дал мужской совет, успокоил. Пригласил в клуб — пусть приходит с братом. Посмотрит сама, что нормальные у нас все люди, не сектанты и не камикадзе.

— Завтра приезжайте с Матвеем. Ему тоже будет полезно обзавестись знакомыми, на дорогах не помешают свои люди.

— Я не сяду на это... — передёргивает она плечами, морщась.

— Зря... Это невероятные эмоции, чувство свободы и полёта. Настоятельно рекомендую как терапию. Вы же на себе всё тянете, груз ответственности огромный, а вы не лошадь. Вы девушка. Маленькая, хрупкая, ранимая. Вам тоже нужно выдыхать.

Она молчит, смотрит в чашку, пальцами гладит край фарфора.

— Я подумаю. Спасибо вам и извините. Кажется, я переборщила, повела себя некрасиво, — говорит она напоследок, поднимаясь. Щёки её горели румянцем стыда.

Выходим с ней в зал.

— Вадим, а что посоветуете ему купить... ну, в качестве извинений... я же дома тоже... переборщила, накричала...

— А вот Виталик может что-то посоветовать. Виталь, для Матвея что ещё можно подобрать полезного?

Виталик уводит Мирославу к витрине с аксессуарами, что-то увлечённо объясняя.

Ко мне подходит Андрей.

— Живой? — спрашивает он, а сам косится на Мирославу с опаской.

— Да, перенервничала она просто. Я её понимаю: брат её родной, младший. Единственная родня после автокатастрофы осталась. Страх говорит, не она.

— Понял, — Андрей кивает и уходит на улицу покурить, явно нуждаясь в перезагрузке.

До конца дня тишина и спокойствие. Шторм улёгся.

На ужин заказываем пиццу, большую, с разными начинками.

Включаем фильм, какой-то лёгкий боевик. Сидим, смотрим, едим и пьём колу. Виталик как воробей рядом. Мелкий, поджал ноги под себя на диване.

Замечаю, что он ёжится.

— Тебе холодно? — спрашиваю.

— Не сильно, — бормочет он, не отрываясь от фильма.

— Оно и видно...

Встаю, иду за пледом. Приношу, молча накрываю его сверху.

— Спасибо, — тихо говорит он, выглядывая из-под ткани.

— Говори, чего молчишь, что холодно. Не надо терпеть.

— Да не хотел отвлекать, фильм интересный.

Через полчаса он отогрелся и незаметно заснул. Голова упала мне на плечо. Дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным.

Не высыпается всё-таки, бедолага. Ночью долго возится, утром рано встаёт.

Я сижу, не шевелюсь, боясь разбудить его резким движением. Фильм идёт, титры уже бегут, а я смотрю в тёмный экран телевизора, отражаясь в нём.

«Как я превратился в няньку для этого пацана?» — мелькнула мысль.

Вздохнул, аккуратно переложил его на подушку, поправил плед. Ладно. Пусть спит так. Завтра опять ранний подъём. И опять мне за ним следить. Видимо, такая теперь моя доля.