Глава 16

ЖЕНЯ

Я лежала с открытыми глазами и не могла заснуть. В голове спорили друг с другом мысли и играл Чайковский. С последним как раз ничего необычного – он там давно прописался: я встаю под первые такты балета и засыпаю под «Времена года», но мысли! Неудобные противоречивые, обвинительные и защищающиеся! О, как они замучили меня! Хотелось, чтобы наступила тишина. Господи, я девочка и недавно была блондинкой! Я категорически не хочу больше думать! Отчего в голове нет такой кнопки, чтобы просто всё выключить и проснуться только утром?

А ещё хочется кофе из кофейни напротив театра в уютнейшем местечке, где пахнет ванилью и корицей, а на пенке латте, сваренном на кокосовом молоке, симпатичный барриста мне обязательно рисует забавные рожицы и маленькое сердечко. Иногда мне кажется, что я ему нравлюсь.

Но латте нет, и поговорить не с кем. Я хочу услышать чужой голос и свой в ответ. Я не против даже Риммы Евгеньевны, которая вечно сравнивает нас с лошадьми и вообще пахнет дурным характером и французскими духами. Как хорошо было поворчать на неё после с девчонками, с той же Элкой. Но нет, я тут одна. В бункере. Неизвестно на сколько.

И не напишешь в Инстаграм что-то глубокомысленное с тэгом #балет, не выпьешь чаю с говорливой и слегка назойливой квартирной хозяйкой, Валентиной Павловной, не позвонишь маме, не спросишь у папы, сколько партий он проиграл в своих онлайн-шахматах, и не пообщаешься в ВотсАпе с девчонками!

Боже мой, пару дней прошло, а я уже чувствую себя, как сосланный за провинности полярник. Ну, у того хоть медведи! А у меня даже интернета нет! И со всеми этими поцелуями и пощечинами вряд ли будет, – насупилась я, перевернулась с боку на бок. Сна ни в одном глазу.

Устала! Не хочу быть одна!

И вдруг я услышала шум снаружи. Сердце подскочило, и я тоже. Вернулся?

Я быстро натянула на голое тело штаны, свитер, сунула ступни в теплые унтики, в которых обычно начинаю разминку. Метнулась в ванную, пригладила волосы. Потом рассердилась на себя и снова взлохматила. Опять пригладила. Да что толку?!

В тишине, разбавленной только моим дыханием, раздался стук. Я подбежала к двери, забаррикадированной стулом под ручку, и замерла. Стук повторился, я закусила губу. Чёрт, я так и не решила, кто из нас больше виноват. Тем более не понятно, что говорить.

– Женя, – послышался голос Терминатора за дверью. – Ты спишь?

Могу ли я испортить всё ещё больше? – подумала я. – Могу.

И, убрав стул, отперла дверь.

Сергей стоял, как скала, проглотившая гриф от штанги. Угрюмо глянул на моё лицо, затем куда-то поверх макушки. Неловкость повисла между нами, как дымовая завеса. Надо что-то сказать, но слова не подбирались. Я посмотрела на носки его ботинок. Судя по ним, где он только не ходил...

– Женя, – глухо произнёс Терминатор. – То что случилось больше не повторится. Даю слово. Извини.

Неожиданно. Сглотнув, я осторожно подняла на него глаза. Сергей по-прежнему смотрел поверх моей макушки, что при нашей разнице в росте было не сложно. Я глянула на его скулу – нет, красного следа от моих пальцев не было. Неловкости стало больше – целый вагон, ох. Чтобы освободиться от неё, я набрала в грудь воздуха и с выдохом выпалила:

– И ты меня извини. Ты меня спас, я тебе жизнью должна, а я... Так что, пожалуйста...

И вдруг взгляд Терминатора сверкнул, кулаки сжались. Ой.

– Ты ничего мне не должна! Запомни, Женя! – рыкнул Терминатор и, тронув за предплечья, тут же убрал руки, будто обжёгся. – Извини.

– Ладно, – опешила я, и наши зрачки встретились, зацепившись один за другой.

И я снова провалилась в пространство за его радужками, словно касание зрачков — это секретный код, открывающий портал в глубину, которую так просто и не заметишь. Как на батискафе вглубь шторма. Но я смутилась и вынырнула. Его лицо пылало румянцем, молодым, красивым, здоровым, словно своим извинением я сильнее обидела его, чем пощёчиной. Странный!

– Хорошо, – он кивнул. – Я пойду. Спокойной ночи.

И пошёл к лестнице наверх. Очень странный. Я ничего не поняла. Только что-то тяжёлое внутри распустилось, и стало легко. Я подхватила с тумбочки ключ, который нашла раньше и окликнула его:

– Серёжа!

Он обернулся, удивлённый. Я протянула находку на ладони:

– Это не ты потерял?

* * *

Терминатор

Я смотрел на её ладошку с ключом, в ясные большие глаза, и не знал, за что больше был благодарен: за находку или за то, что в её взгляде не было больше ни отвращения, ни ужаса. Две глыбы разом упали с плеч. Я медленно подошёл к ней, сдерживаясь, чтобы не подхватить на руки и не закружить. Взял аккуратно ключ от Крузера и заметил, стараясь быть скупым на эмоции:

– Ну вот, ты тоже меня спасла.

А она вдруг просияла, как не должна была, нежной, чистой улыбкой.

– И ты мне тоже ничего не должен! – и засмеялась.

Внутри так хорошо стало от её переливчатого смеха, что я тоже хмыкнул. Но рвущийся ответно смех всё же успел поймать и не выпустить.

– Спасибо, – сказал я, кашлянув.

– И тебе, – ответила она.

Я знал, что мне надо идти, и так уже задержался. Только она была настолько светлой и не такой, как всё, что окружало меня в последние годы, что ноги просто не шли никуда. И вспомнилась родительская квартира в Питере, в старом доме с пятиметровыми потолками, бабушкины кружева, шкатулки и украшения, которые я пытался превратить в сокровища и зарыть с пацанами под дубом в тайнике. Конфеты в буфете, белые ночи, музыка на виниловых пластинках, радио-постановки, библиотека деда, Эрмитаж и давно потерянное ощущение дома. Но я должен был уйти. Сделал шаг, а Снежинка вдруг спросила:

– На улице холодно?

– Да. Ветер.

– А можно с тобой выйти? Хоть минут на пять? Так хочется воздуха!

– Можно, только оденься теплее.

– Я мигом!

Она загорелась и бросилась натягивать на себя носки.

«Пять минут. Десять от силы», – сказал себе я.

Женя, как метеор, выскочила одетая и побежала вперед меня.

– Эй, ты куда? – усмехнулся я.

– Дышать! – радостно воскликнула она.

«Пятнадцать», – подумал я, отпирая входную дверь.

Ветер тут же отходил меня холодом по лицу, я поёжился. Женя вприпрыжку сбежала со ступенек, подпрыгнула на пятачке перед автомобилем, крутанулась на ножке и с восторгом задрала руки к ночному небу, на которое ветер уже успел нагнать тучи.

– Ура! Воздух! Свежий! – шёпотом прокричала она.

Тоже мне, конспираторша!

– Не кричи, у тебя горло болит, – пробурчал я.

– Уже нет!

Повернулась, увидела мостки к реке в гуще камышей. Бросилась туда, как весёлая болонка. Я за ней, надеясь что эта шапка с белым помпоном не загудит в чёрную воду.

– Эй, подожди, там может быть не надёжно! – я подбежал к ней по скрипучему деревянному настилу, убеждаясь на ходу, что не рухнем.

Женя стояла, держась за хлипкий поручень и разглядывая темень реки, будто там было что-то ценное. Ветер трепал её пряди, торчащие из-под шапки. Но Снежинка часто моргала от упрямых воздушных потоков и улыбалась.

– Красиво, да? – спросила она.

– Что именно? – Я жался над ней от пронизывающего холода, тщетно стараясь не заглядываться на её лицо. Тени, свет, мягкие, будто у резиновой куколки черты, притягивали к себе. Я отводил глаза на камыши, на мрак другого берега, темную полосу вод, в которых лишь угадывалось движение, и снова скашивал глаза на неё.

– Свобода красивая, – произнесла Женя. – Она тут во всём: в ветре, в реке. Ты чувствуешь? Впрочем, это только с моей колокольни, я засиделась...

– Нет, я тоже чувствую, – сказал я, внутренне сопротивляясь тому, чтобы выглядеть быдлом в её глазах. Хотя она и не смотрела на меня, но даже если думала... – Знаешь, ветер тоже бывает красивый. Такой, что ахнешь. Тут на земле это не так, а когда прыгаешь с парашютом, сначала страшно, всем страшно, даже бывалым, что что-то пойдёт не так и парашют не раскроется. Несколько секунд ты просто падаешь, между тобой и землёй ничего нет. Самолёт уходит вверх, а тебя закручивает, как камень, тянет вниз со страшной скоростью, и ты считаешь: «Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три», и дёргаешь за кольцо. Внутри всё сжимается: да или нет, и тут ты слышишь заветный хлопок. Пшик, и тебя поднимает вверх, над тобой раскрывшийся парашют и начинается парение. И ты просто смеёшься, весь в мурашках, орёшь от радости, потому что сдержаться невозможно – так это красиво!

– Ого! Ты прыгал с парашютом! У меня тоже мурашки, – тихо проговорила Женя, глядя на меня во все глаза.

Я не сказал ничего, но от её взгляда, несмотря на холод, сам почувствовал тёплую щекотную волну от загривка по спине. Волшебство. Даже ветер вокруг неё не буянит, обнимает нежное лицо и плечи мягко, по-кошачьи...

«Стоп!»

Я опомнился. Перевёл глаза на машину.

– Пора. Меня хватятся.

– Как жаль! – воскликнула Женя, но послушно пошла в дом.

Я проводил её внутрь, а сам не пошёл.

– Тебе привезти что-нибудь завтра? Или когда вырвусь? – сдержанно спросил я.

Женя развернулась у самой двери, разрумянившаяся.

– Кофе в стаканчике. Латте, – улыбнулась она. – Ужасно хочется! И книжку какую-нибудь...

– Договорились, – кивнул я. – Спокойной ночи!

И начал закрывать дверь, но Снежинка вдруг склонилась и глянула в щёлку двери.

– Серёжа...

Я раскрыл дверь снова, встретился глазами с ней. Надо уходить!

– Да?

– Мы не должны ничего друг другу, – проговорила тихо Женя. – И я ничего, кроме балета, не знаю и не умею. Даже готовить... Но когда всё закончится, и больше не нужно будет прятаться, я приглашу тебя в наш театр! Обязательно приглашу! И тогда Снегурочка или Снежинка, уж как получится, станцует свою партию для тебя!

У меня сердце замерло от её слов, а Женя добавила:

– Спасибо, Серёжа! – и сама закрыла дверь.

Я провернул ключом, проверил замок, сел в машину, выехал за ворота. И несмотря на все обещания, почувствовал, как в груди расплывается тепло и ощущение, словно парашют над головой только что раскрылся.

Я нажал на газ и сказал себе:

– Хватит раздумывать. Пора действовать!