Глава 19

ЖЕНЯ

– Ты ждала меня? – низким, совсем севшим голосом произнёс Терминатор.

Я насупилась, закусила губы, чтобы не расплакаться. Это было унизительно. С другой стороны, плакать одной ещё унизительнее. Захотелось спрятать ладонями лицо, но я выпрямилась, расправила плечи, руки в первом порт-де-бра, в смысле, в начальной позиции.

Он шагнул ко мне, коснулся предплечий и заглянул в лицо.

– Женя, ты что, плачешь?

Я подняла подбородок гордо и мотнула головой. Но проклятые слёзы потекли из глаз горячими ручьями, словно я копила их преднамеренно.

– Ну что ты? Что же ты, маленькая? – растерялся Сергей.

Его пальцы сильнее сжали мои плечи. Я подумала, что наверное, ужасно пропахлась потом после нескольких каскадов прыжков, и надо бы отстраниться, но, наоборот, подалась к нему, ища защиты от неприкосновенного бытия за стеклом и стенами.

Душу на разрыв всколыхнули шопеновские переливы из танца сифильд, неизвестно откуда ворвавшиеся в голову. И под драматическую чувственность звучащего в голове вальса До минор – музыкального фона зимнего одиночества, готового вот-вот взять меня в плен снова, я уткнулась Серёже головой в грудь и разревелась навзрыд.

Большие, горячие руки обхватили меня и прижали к торсу. Вблизи мой нос втянул в себя смесь ароматов: кожу куртки, древесную пряность, подчёркивающую его естественный запах так, что у меня закружилась голова. Мои руки сами собой обвили его талию.

– Я не могу, не могу больше одна... – всхлипывала я, пачкая слезами его куртку. Задыхалась и вздрагивала.

– Женя, Женечка, прости. Я пытаюсь, я правда, пытаюсь. Я делаю, – бормотал он взволнованно, заставляя меня своим низким вибрирующим тембром ещё ярче чувствовать контраст живого голоса, живого звука с тягостным молчанием «до» и «после».

Что же я делаю? Я же зла на него! Я обиделась... Я перестала плакать, но стиснула его талию крепче, и мне стало плевать, что так нельзя, что я даже толком не знаю, кто он!

Проклятый Шопен в голове заставлял каждую клетку вибрировать, как вырвавшийся на свободу страх, как бьющийся о лампу мотылёк, готовый сгореть лишь бы не оставаться наедине с собственным мраком.

Терминатор звучно дышал, не говорил ничего и осторожно, но крепко сжимал меня в объятиях, видимо решив, что я сошла с ума, как Жизель... Нет, я не помешалась. Просто мне стало казаться, что мир за стенами умер, и есть только одна единственная возможность ощутить человеческое тепло. Я подняла голову. И встретилась взглядом с его взволнованными, трагически ясными глазами.

Он больше не был для меня Терминатором, киборги не могут так смотреть! В тесном кольце его рук возникло ощущение чего-то правильного, будто я дома. Мелодии Шопена мешались с вдохами и мыслями: Сергей, Серёжа, единственный мужчина на земле для меня, случайно выжившей в совсем не театральной войне. Какой-то другой и внезапно красивый.

И я поняла, что умру без прикосновений и нежности, умру прямо сейчас, едва за ним закроется дверь! Я вытерла глаза ладонями, вытерла нос, встала на носочки и потянулась к нему.

Сергей, кажется, опешил. Даже чуть отстранился, шепнув смятенно, обжигая дыханием:

– Женя, ты уверена?

Я не ответила, только встала на большие пальцы ног в пуантах и коснулась губами горячих губ.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Терминатор

Буквально секунду назад я злился: на Зорина, на Зубра, на систему, на СМИ, на ушлого бюрократа, на себя. Бесило, что я не могу понять, чего конкретно хочет Зорин. Факт, что и с этой стороны мне уготована лишь роль не задающего вопросы исполнителя, выводил из себя. Мыслить чётко, спокойно не получалось. Казалось, всё рушится.

Женя... Что я не делаю, становится только хуже. Я злился на неё.

Дался ей этот балет! Я же забил на свои таланты, пустил в другое русло, почему она не может? Пересидеть, порадоваться, что жива осталась, в конце концов? Не я тормознул её у того пруда, и не по моей вине она там оказалась! Так пусть несёт ответственность за свой выбор, балда!

И тут же стало стыдно от осознания: я зол на себя, на то, что она так болеет искусством, даже на жизнь плевать, а я... несмотря на все свои «таланты», перспективы, амбиции, изображаю тупого вояку. Уже год вращаюсь в кругу смрадных личностей. Пропитался дном и многое считаю за норму.

Как легко было раньше! И в школе, и на соревнованиях. Всё давалось играючи. Я и в Щепку-то попал шутя, поступал с другом за компанию, и учился там, принимая всё за ненапряжную игру. Чудил... Как следствие, вылетел с треском. Переключился на серьёзное, жизнь переключила.

Но вдруг в лице этой девочки я опять увидел ту другую жизнь, и рвение, и страсть к тому, что казалось не важным. И обнаружил зависть, эмоции, которых в себе не ожидал. Они, как законсервированные драконы, начали биться о крышку, вырываться на свободу, расшатывая всё моё основание. Плохо, очень плохо. В моём случае недопустимо.

Я вошёл в дом на берегу, как на плац. Что сказать Жене? Что жизнь её не значима и начальство в ведомстве не планирует для неё светлого будущего? Что мир мнит её любовницей урода?

Я даже не знал, как посмотреть ей в глаза, полные надеждой. Я был зол. На нервах забыл в машине пакет с фруктами, хотел пойти за ним, а она расплакалась. И без того красивая в обтягивающем трико и пуантах, с кисейной юбочкой на бёдрах, с выбившейся из пучка темной прядью, прозрачная, она стала хрустальной.

Боясь оскорбить её, я осторожно обнял хрупкие плечи. Женя потянулась ко мне. Я опешил, растерялся, в прошлый раз ведь мой порыв возмутил её. Но теперь будто всё изменилось. Своим трепетом она разбила все защитные контуры. Прижалась, и меня по самую макушку затопило нежностью.

Я держался, как мог, чтобы не позволить себе лишнего. Но она сама мягко ткнулась, мазнула губами по моим. Тёплые, какие они были тёплые! Доверчивые, сочные, чуть припухшие.

Ее волосы, глаза, запах. Воплощение женственности в моих руках. От её осторожной ласки пальчиками по моей шее всё напряжение скрутилось в жгут возбуждения. Меня прорвало. Я покрыл её лицо поцелуями и сосредоточился на губах. Веки сами закрылись. Блаженство. Полное отключение мыслей в голове.

Хлопнула дверь. Я очнулся. Резко обернулся, выхватив пистолет. Никого. Только дверь, распахнутая сквозняком. Чёрт! Я опустил оружие и вернулся вниманием к Жене. Она сидела на единственном грубом столе, видимо, оставленном рабочими. Её губы, щёки, ушки пылали, как и мои. Но глаза с испугом устремились за моё плечо.

Я прошёл к выходу, выглянул, убедившись, что никого и в помине не было. И, получив оплеуху от морозного ветра, закрыл дверь. Провернул ключ. Посмотрел на деревянные узоры дверного полотна, укрощая ещё бунтующих в теле драконов. Вдохнул поглубже. Энергии оседали. Мозг с пробуксовкой заработал: она пожалеет об этом, не стоит.

Женя взволнованно смотрела на меня. Я улыбнулся:

– Просто сквозняк.

Подошёл, провел рукой по её волосам, приглаживая их, возвращая на место. В воздухе между нами ещё висело электричество. Я взял её лицо обеими ладонями, взглянул в глаза. Век бы смотрел в них. Но она всё ещё тревожилась.

– Всё будет хорошо, – сказал я и поцеловал её в лоб.

– Серёжа... – шепнула Женя.

– Всё БУДЕТ хорошо, – повторил я.

Аккуратно опустил её на пол. Заправил непослушную прядь за ухо и сказал как можно более буднично:

– Я тебе купил всякой всячины, что была по дороге. Апельсины, шоколадку. Ерунду какую-то сладкую в коробке. Хочешь?

– Хочу, – кивнула она.

– Поставь, пожалуйста, чайник, – попросил я, понимая, что даже эта мелочь не вовремя и не к месту, но по другому нельзя.

Пусть всё электричество уйдёт в кипяток. Пусть она успокоится.

Я хочу её больше всего на свете. Но я люблю её.

* * *

Женя

Какая я глупая! Оказывается, он и не собирался уходить так быстро! Боже, Боже, меня ещё мама всегда ругала за поспешные выводы! И она права!

Я и на хлопнувшую дверь подумала, что нас пришли убивать. Хорошо, что Серёжа был так спокоен. Я нажала на кнопку электроприбора, похожего на космический челнок, и хмыкнула: целоваться в пуантах мне не впервой, а вот чайник включать, да.

Серёжа подошёл сзади, мягко тронул за плечи и едва коснулся губами виска. По моей спине пробежали мурашки удовольствия. Он положил на стол передо мной коробочку с тремя пирожными и пакет, в котором оранжевыми шариками перекатывались апельсины. Я обернулась с улыбкой. Он уже снял куртку и просто смотрел на меня. В чайнике зашумела вода, и меня опять посетило ощущение дома.

– Ты как? – спросил Серёжа.

– Хорошо, – ответила я, и это было правдой.

Я облизнула губы, поправила волосы. Он непринуждённо принялся рассказывать что-то про кофе, что чуть не забыл, что на дорогах пробки, и что апельсины должны быть сладкими, потому что марокканские...

Наверное, правильно было, что он остановился, я бы точно не смогла. Мои губы ещё горели, на них чувствовался его вкус, и голова моя слегка кружилась от сладости. К приятному расслаблению, как после шампанского, подмешивалось удивление и интерес.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Я обнаружила в мужчине, способном напугать одним своим видом, сделать со мной всё что угодно, нежность. А затем благородство, а теперь от него исходила тёплая, почти отеческая доброта.

От того, что он был рядом и вёл себя именно так, как вёл, не возникло неловкости, а страх, настолько сильный, что я старалась его не замечать все эти дни, выплеснулся со слезами и начал отслаиваться с моей души. Один слой за другим. Они опадали и рассыпались, как высушенные лепестки тёмно-бордовой герани, если до них дотронуться. И я почувствовала, что впервые за долгое время не нужно брать себя в руки, держаться, бороться, – наоборот. Серёжа продолжал рассказывать, а мне было хорошо. В наступившем спокойствии меня охватила ребяческая беспечность.

– Ты знаешь, у тебя опять совсем другой тембр, – заметила я.

– Да? Не обращал внимания. Какой?

– Вибрирующий. Он то гремит раскатами, то рычит, как у тигра, то мурчит мягко, как у кота... Сейчас мурчит.

Серёжа рассмеялся, одарив меня новой волной мурашек. Он закатил рукава рубашки и подошёл к раковине. Пока он тщательно, почти с хирургической дотошностью мыл руки, чуть поглядывая на меня, я рассматривала его пальцы, ладони, кисти, на расстоянии чувствуя скрытую в них силу.

– Наверное, такие руки были у Ильи Муромца, – ляпнула я, раскрывая коробочку с пирожными. Половинку можно, один раз. – Тебе бы пошёл меч. Ты когда-нибудь держал меч в руках?

– Держал.

Я удивлённо моргнула и подалась к нему:

– Где?!

– В театре, в школьном.

– Ничего себе, так мы с тобой коллеги! – ахнула я.

Серёжа вытер руки полотенцем, которое сам же привёз несколько дней назад.

– В некотором роде были. Но уже не считается, это было давно.

– А сколько тебе лет? – не унималась я.

– Двадцать пять.

Он так меня этим ошарашил, что я замерла.

– Ой, я думала, тебе тридцать...

– Помотала меня жизнь, – усмехнулся Серёжа.

– Нет-нет! – запростестовала я. – Ты просто очень серьёзный. И взрослый. И большой!

Он опустил чайные пакетики в две кружки и разлил по ним кипяток.

– Ладно, не утешай, я плакать не буду. Я и правда очень взрослый. А у тебя я не спрашиваю, я уже всё прочитал на сайте твоего театра: где училась, когда родилась и прочее.

– Так не честно! – шутя возмутилась я и тут же потупилась, затем вскинула на него глаза: – Между прочим, на самом деле я не плакса. Просто так было одиноко здесь, я ведь совсем не привыкла быть одна: на гастроли — с труппой, репетиции – с труппой, концерты – в окружении людей. Я даже живу с квартирной хозяйкой, она милая, но приставучая. Это ничего: в общежитии при академии у меня тоже была очень болтливая соседка по комнате! Но тут вдруг никого, и это... – я снова опустила ресницы, – это жутко.

– Мне жаль, – потух взгляд Сергея.

Я подлетела к нему, тронула за руку:

– Нет-нет-нет, я не то хотела сказать! Я не хочу, чтобы ты подумал... Знаешь, я раньше постоянно ревела, а теперь нет. На самом деле я закалённая: меня регулярно перед выступлением доканывала наша Аделаида Фёдоровна в академии – не успокаивалась, пока не доводила до слёз. А потом иди, танцуй!

– Зачем? – вытаращился на меня Серёжа.

Я пожала плечами:

– Учила так. Стойкости. Потому что всегда самое плохое случается перед выходом на сцену, но тебе нужно оставаться в роли, нужно держать удар. Зрителям не надо знать, что было за кулисами, зрителям нужен праздник! Так что я не плачу обычно и я не слабая, это просто стресс, – подчёркнуто бодро заявила я.

Серёжа подошёл ко мне и молча обнял. Тёплый. Коснулся губами макушки. Я, опешив, крутила головой, как воробей, пойманный в руки.

– Бедная девочка, – вздохнул Серёжа. – Ноги бы повыдергал твоей Аделаиде Фёдоровне.

– Да нет, всё правильно.

Я чуть поёрзала, он выпустил меня из рук и сказал:

– Нет ничего правильного в том, чтобы кто-то доводил тебя до слёз. Это просто садизм. И если кто-то хоть раз попробует, ты скажи: «У меня знакомый есть, и он убивать умеет». В смысле, это я, но ты можешь не объяснять. Эти уродцы подумают потом, мучить или нет. Обычно садисты сыкливые и о-очень трясутся за свою шкуру, – он подмигнул. – Знаю не понаслышке.

– Ой... А ты правда... убивал? – у меня даже голос охрип от его признания.

– Я служил там, где или ты, или тебя. В зоне реальных боевых действий. Где, сказать не могу. Засекречено.

Серёжа вернулся к столу и отпил глоток, даже не морщась. По моей коже снова пролетели мурашки, на этот раз холодные.

– Тебе было страшно?

Он задумался, снова глотнул чаю. Потом усмехнулся и ответил:

– Наверное, страшно. Но я не думал об этом. Просто была задача и были люди, которых надо защищать. А у меня автомат.

– Значит, ты не бандит, – констатировала я.

– Ты этого не знаешь.

– Так расскажи мне! – воскликнула я.

Он мотнул головой с таким видом, словно я была маленькой девочкой и просила разбудить, когда под ёлку явится Дед Мороз. Ещё отпил из кружки, посмотрел на часы и встал.

– Извини, Жень, но мне правда пора. – И вдруг протянул мне ключ. – Держи. Сама запрёшься.

– Зачем?!

– Погуляешь по двору, – равнодушно ответил он. – Ну и мало ли, вдруг понадобится.

– Спасибо. А ты? Ведь ты приедешь?

– Да, – слишком весело ответил он, чуть пожал плечом. – Но мало ли, пару дней пройдёт, а я загремлю...

– В тюрьму? – широко раскрыла я глаза.

Серёжа рассмеялся:

– В командировку!

– О! Всё вот-вот закончится? – догадалась я.

– Думаю, что да. Дел будет много. Но ты лучше жди меня, и раньше чем через неделю не высовывайся. Это только на крайний случай! И никому, кроме меня не открывай. Договорились?

– Есть, сэр! – Я счастливо встала на большие пальцы в пуантах, взяла под козырёк и en balance pas из роли Снегурочки с вытянутыми руками проплыла назад, потом подпрыгнула и после гранд па счастливо крутанулась.

Восхищение на его лице было мне наградой. Серёжа подошёл, снова обхватил моё лицо горячими ладонями. Поцеловал нежно-нежно и умчался, не оборачиваясь, даже не надев куртку.

Я заперла дверь изнутри. Положила ключ на стол. Сердце моё билось учащённо от волнения и новостей. Я снова подпрыгнула, вытянув руки к потолку:

– Ура-а-а! Всё скоро закончится!!

В душе теперь было тепло и радостно. Из-за Терминатора, из-за моего Ильи Муромца. Я прыгала и кружилась, громко смеясь. И вдруг остановилась посреди комнаты: стоп, а какой крайний случай он имел в виду?