Глава 14

Лиза

Когда у человека отнимают свободу и приучают его жить в клетке, он теряет способность мыслить как прежде.

/ Стивен Кинг/

Именно эта цитата вспоминается мне после нескольких дней в этой тюрьме. Конечно, тюрьма со всеми удобствами, в нашем с бабушкой доме мы могли только мечтать о таких хороших условиях. Но это не отменяет того факта, что я в заточении. И скоро помру от скуки. Меня иногда трясёт от того, что я вылечу из института как пробка от шампанского. Сворачиваюсь калачиком на кровати, начинаю плакать и жалеть себя. Опять вспоминаю, что я одна, что никому не нужна, что никому нет дела до моего внезапного исчезновения. Даже если бы на меня напал маньяк, и моё мёртвое тело нашли в канаве, никто бы по мне не плакал. Потом в меня снова вселяется та боевая девочка, а бесята в голове требуют натворить дел и подталкивают на необдуманные поступки. В общем, я медленно схожу с ума.

А я ведь обещала Власову войну, пусть и мысленно, но не суть. Обещания нужно держать.

Поднимаю голову с подушки, вытираю мокрые щёки и осматриваю комнату. Лежу я на широкой и мягкой кровати, застеленной шёлковыми белоснежными простынями, по обе стороны – прикроватные тумбочки. В углу комнаты стоит кресло и круглый маленький столик, рядом небольшая библиотека, что даёт понять – это место для чтения. Вот только Власов использует это кресло для наблюдения за мной, ведь с того угла прекрасно видна кровать. Прямо передо мной большое окно, а по правой стороне – угловой гардероб, куда экономка сложила мои вещи без моего разрешения. И, собственно, дверь, ведущая в ванную комнату.

Итак, план в голове созрел, нужно найти орудие саботажа, а это будет сложнее, но мы справимся. Мы – это я и мои бесята. Очень крепкая команда, между прочим.

Пробегаюсь ещё раз по комнате и, злобно улыбаясь, хватаю с прикроватной тумбочки настольную лампу с металлическим каркасом. Вытаскиваю вилку из розетки, откручиваю лампочку, глубоко вдыхаю и, замахнувшись, бросаю лампу прямо в окно. Комнату тут же заполняет звук бьющегося стекла, а на полу расстилается ковёр из осколков. Ударившись о решётку, лампа отскакивает и приземляется на пол.

Возвращаюсь на кровать, у самого изножья устраиваюсь в позе лотоса и принимаюсь ждать, пряча очень довольную улыбку. Ждать приходится недолго, не больше минуты. Дверь с грохотом открывается, и в комнату входит охранник. Он смотрит на меня, потом на окно и хмурится, когда видит последствия моей выходки.

Кусаю губу, дабы не засмеяться, продолжая сидеть в той же позе, словно в комнате ничего не происходит. Ещё через одну минуту в комнату заходит сам «начальник тюрьмы». Размеренные шаги, спокойное выражение лица и руки в карманах идеально отглаженных брюк.

– Что здесь происходит? – спрашивает Власов у охранника, но всем нутром чувствую, что смотрит он на меня.

– Окно разбито, – отвечает мужчина.

– Конкретнее, – требует Власов. – Пуля?

А вот тут я вся подобралась. Никогда не думала, что такие люди, как он, могут иметь врагов и …ужас!

– Нет, – говорит охранник.

– Ясно, – выдыхает Арман. – Выйди! – приказывает он, и через две секунды мы остаёмся одни. – Ты что устроила? – холодным тоном спрашивает он меня.

– Я просила починить окно, – коротко объясняю я. – Мне дышать нечем…

– Я тебе разрешил выходить на улицу, – сквозь зубы говорит Власов и делает шаг ко мне.

– И что? Может, я хочу спать с открытым окном, – пожимаю плечами.

– На улице середина осени…

– Люблю холод, – перебиваю и бросаю короткий взгляд на него.

Вру я. Конечно, холод я ненавижу. Надеть на себя семь слоёв одежды, чтобы просто выйти на улицу, подышать свежим воздухом. И с трудом ходить в плотном коконе из одежды. Как вообще можно любить холод?

– Хочешь ночевать на улице? – приблизившись вплотную, он хватает меня за подбородок, заставляет поднять голову и посмотреть на него. – Я могу это устроить, – угрожающе шипит мне в лицо.

– Как скажете, ваше бандитское величество, – с фальшивой улыбкой говорю я.

Сердце тревожно бьётся в горле, но я изо всех сил стараюсь не выдавать свой страх.

– Идиотка! – низко рычит и убирает руку с моего подбородка, чуть подтолкнув.

Хочется кричать, что от идиота слышу, но прикусываю язык. Я знаю, что веду себя как ребёнок, но вывести его из себя, мне просто жизненно необходимо.

Сегодня я сделала это специально, и Власов сам это прекрасно понял. Но вот то, что случилось через пару дней, вылилось в настоящий нервный срыв.

* * *

Однажды в одном сериале я услышала фразу: «Нет хищника опаснее, чем человек». И сегодня я испытаю это на себе.

Проснувшись утром, решаю, что прогулки до кухни и обратно в комнату мне порядком надоели. Я не понимаю Власова, не понимаю, что ему нужно. Он забрал меня, закрыл в этом доме, а дальше ничего. Думала, возьмёт своё в первый же день, но прошла уже неделя, а я видела его всего три раза. И именно это и мучает – сидеть и ждать непонятно чего.

Я только делаю вид, что мне не страшно. На самом деле я шарахаюсь при любом звуке и вздрагиваю даже во сне. Собственно, это и толкает меня на глупости. Нервы и страх. Может, другая на моем месте рыдала бы днями напролёт, молила, чтобы её отпустили. Либо сама давно предложила себя, лишь бы иметь хоть какую-то конкретику. Но не я. И нет, я не особенная, но вот так я реагирую. Слезами делу не поможешь. Не то чтобы у меня есть план, но и плакать постоянно нет смысла.

Приняв душ после пробуждения, одеваю широкие спортивные штаны и футболку, что прикрывает попу. Спускаюсь на кухню и, не обращая внимания на экономку, сажусь за стол, где уже стоит поднос с моим завтраком. Видимо, эта молчаливая тётка как раз собралась нести его в мою комнату.

– Как вас зовут? – спрашиваю женщину, которая занята тем, что расставляет посуду по шкафам.

Она выпучивает на меня глаза и пытается улыбнуться, но выглядит это неестественно. Отвечать она, судя по всему, не собирается. Может, она немая? Или ей не разрешают говорить в этом доме? Не удивлюсь, если это так.

Подцепив вилкой кусочек омлета, я принимаюсь за еду, устремив взгляд в широкое окно, откуда открывается прекрасный вид во двор дома. Осень уже вступила в свои права, раскрасив листья в жёлто-оранжевый цвет. Люблю это время года только за его красоту, а дожди и холод портят всю магию.

Мне разрешают выходить из дома, как и любому заключённому, но по непонятным причинам я этого пока не делаю. Сегодня обязательно исправлюсь. Окно мне починили ещё вчера до наступления вечера, заменили полностью. И теперь оно даже открывается, но, естественно, решётки на месте. К слову, они здесь на каждом окне. А ещё забор высотой в два метра, и охрана на каждом углу. Крепость, а не загородный дом.

– Мне кажется, я ясно выразился насчёт твоего внешнего вида, – раздаётся раздражённый голос за моей спиной.

От неожиданности я давлюсь куском свежего огурца и кашляю так, что из глаз брызжут слёзы. Схватив со стола стакан с апельсиновым соком, делаю пару жадных глотков и только потом поднимаю взгляд на Власова. Голова слегка опущена, брови нахмурены, зелёные глаза потемнели, и вся его поза кричит о том, что он зол.

– Напомните, ваше бандитское величество, – наклоняю голову на бок и кусаю губу, делая вид, что пытаюсь вспомнить его слова на счёт моих вещей.

Конечно, я прекрасно всё помню. Но вечерних платьев, чтобы строить из себя светскую львицу, выглядеть всегда, как с обложки, и соответствовать Арману в его идеальных костюмах, у меня нет.

– Не зли меня, девочка! – цедит сквозь зубы Власов.

Только это и слышу: не зли меня, не играй со мной, не испытывай моё терпение… Не проще убить и закопать на заднем дворе дома? А то держит тут непонятно для чего. Где обещанная расплата? Где моё наказание? Я так-то сожгла его супермаркет. Ладно, может, это для него ничего и не значит – одним больше, одним меньше. Сомневаюсь, что этим сильно по его карману ударила. Наш городок весь под ним, там любая торговая точка в его собственности.

– Я ведь пленница, господин Власов, – говорю ему, продолжая орудовать вилкой и ножом. – Где моя роба? – кладу в рот кусочек сыра и поднимаю глаза на Армана. – А можно мне выбрать? Я просто не люблю оранжевый, лучше полосатую пижаму, – несу какой-то бред, но всё равно делаю это с серьёзным видом.

– Или сейчас же переодеваешься, или я прикажу сжечь все твои вещи, – не обращая внимания на мои пожелания, говорит он.

Переодеться говоришь? Ладно, сам напросился.

Одариваю его кривой улыбкой, встаю со стула, медленным шагом выхожу из кухни и поднимаюсь наверх. Захожу в комнату и иду сразу к шкафу с вещами, нахожу светло-синие джинсы и белый топ на тонких лямках, который я обычно надеваю под прозрачные блузки.

Бросаю всё это на кровать и вытаскиваю из-под матраса ножницы, которые стащила с кухни пару дней назад. Жалко джинсы, но я всё равно разрезаю их, превращая в очень короткие шорты. То же самое делаю с топом. Быстро снимаю с себя одежду и надеваю новенький наряд. Иду в ванную комнату и смотрюсь в зеркало.

– Кажется, переборщила, Лизок, – бурчу себе под нос, понимая, что топ скрывает только грудь, а шорты больше на трусики похожи. – Ну ладно, на войне все средства хороши.

Довольная, как объевшаяся сметаной кошка, я спускаюсь по лестнице в холл, намереваясь пойти на кухню и продолжить свой завтрак. Но натыкаюсь на трёх охранников, которые внимательно слушают приказы Власова. Как только я ступаю на последнюю ступеньку, мужчины обращают внимание на меня и, судя по их глазам, своего босса они уже не слышат.

Стоявший спиной к лестнице Власов, медленно поворачивает голову ко мне. Пробегается взглядом по моему «наряду», задерживается в районе груди, где тонкая ткань топа не скрывает очертания сосков. Едва слышно рыкнув, он сжимает челюсть так, что я слышу скрип зубов. Грудь часто вздымается и опускается, ноздри раздуваются, как у бешеного быка, глаза мечут молнии.

На миг я жалею о своей выходке, но он ведь сам хотел, чтобы я оделась соответствующе. Теперь-то ему должно понравится, ведь именно так одеваются девушки его круга – те, которых он привык таскать в свою постель. Мешковатые штаны для таких простушек как я, а он, бедненький, не привык к такому. Простые вещи ему чужды. Так что, получите и распишитесь, господин Власов.

– Свободны! – говорит он своим охранникам.

– Но босс…

– Свободны! – рявкает так, что я сама вздрагиваю.

Как только входная дверь за мужчинами закрывается, Власов направляется ко мне, да так быстро, что я не успеваю и вдохнуть. Хватает меня, закидывает на плечо и несёт наверх.

Доигралась!

Не сразу осознаю, что происходит. Только когда от укачивания половина завтрака грозится вырваться наружу, я прихожу в себя.

– Отпусти! – требую я.

Власов, словно не слыша, продолжает подниматься по лестнице, а у меня начинает темнеть в глазах.

– Отпусти! – снова требую, но тщетно. – Поставь меня на ноги сейчас же! Бесчувственный мерзавец! Морда бандитская! – кричу на него и начинаю бить кулачками по его каменной спине.

– Закрой рот! – приказным тоном говорит Власов.

– Отпусти и закрою, – не сдаюсь я. – Ты, бесчеловечный… – договорить мне не даёт приземлившаяся со всей силы ладонь на мою попу.

Захлёбываюсь воздухом и замолкаю, выпучив глаза. Тем временем Власов уже заходит в мою комнату, захлопывает за собой дверь так, что штукатурка сыплется, и бросает меня на кровать.

– Твои выходки меня достали, – шипит, наклонившись, мне в лицо. – Ведёшь себя, как избалованная истеричка, – продолжая цедить сквозь зубы, он выпрямляется, снимает пиджак. Сглотнув ком в горле, я ползу назад до тех пор, пока не упираюсь спиной в изголовье кровати.

– Выпусти меня, – едва слышно говорю я. Уже не требую – прошу.

– Никогда! – рявкает, и я вздрагиваю, втянув голову в плечи.

Бросив пиджак прямо на пол, он расстёгивает пуговицы на рукавах рубашки и закатывает их до локтей. Смотрю на эти руки, на точные линии синих выпирающих вен, на крупные кисти, и меня жаром окатывает, Тут же перед глазами всплывают картинки первой ночи в этом доме.

– Будешь пожизненно моей пленницей, если не умеешь себя вести, – говорит Власов, возвращая меня к реальности.

А когда эти самые руки опускаются к кожаному ремню на брюках и одним ловким движением вытаскивают его из петель, я и вовсе всхлипываю. Когда меня взвалили на плечо, я, конечно, предполагала, что своим нарядом раздразнила Армана, и он сейчас сделает то, что обещал мне с первой нашей встречи. Но теперь во мне поселился страх, что меня изобьют до смерти этим самым ремнём.

Если бы встал выбор, я бы выбрала второе.

Кому ты врёшь, Лиза? Себе? Не стоит, нужно признать и принять, что он тебя притягивает больше, чем неделю назад. Тем более, не надо врать самой себе, что от этих самых пальцев, вытворяющих невообразимое, тебя до сих пор потряхивает. Что голова кружится от его запаха. Что тебя затягивает в омут его зелёных глаз, которые темнеют, когда он зол. Что между ног становится влажно, когда он тебя касается. Что ты до сих пор чувствуешь вкус его губ на своих.

Это всё физиология, я этого не хотела, а моё предательское тело живёт своей жизнью. Он не может мне нравится, хотя бы из-за того, что по его вине умерла моя бабушка.

Но сердцу не прикажешь, Лиза. Оно не спрашивает, хочешь ты или нет.

Пока я мысленно веду диалог сама с собой, Власов забирается на кровать, которая прогибается под его весом. Не успеваю и опомнится, как он оказывается у моих раздвинутых ног.

– Не надо, – уже со слезами на глазах прошу я и, вытянув руки, пытаюсь отгородиться от него.

– Не умеешь слушаться, – хриплым голосом проговаривает он и резким движением перехватывает мои руки. – Буду тебя воспитывать, – поднимает их над моей головой. – Самыми жёсткими способами, – заканчивает фразу, пыхтя от злости, и пристёгивает мои руки к изголовью кровати своим ремнём.

– Мне больно, – жалобно пищу я.

– Потерпишь, – сухо бросает он и убеждается, что руки крепко закреплены.

– Нет, – начинаю махать ногами скорее от испуга и безысходности. – Выпусти меня!

– Маленькая дрянь, – ругается себе под нос и, схватив мои ноги, выпрямляет их и садится сверху. Слава богу, не всем весом, иначе сломал бы мои хрупкие кости. – Приехала в столицу и сразу задом взялась крутить, романы заводить, – продолжает говорить, а я перестаю брыкаться.

Какие ещё романы? О чём он говорит?

– Только за одно это я должен преподать тебе урок. Тебе ведь русским языком сказали – ты моя, – слова льются из его рта водопадом. Никогда не видела его в таком состоянии.

Обычно господин Власов холоден, безэмоционален и немногословен, а сейчас ведёт себя так, будто у него… нервы сдали?

– Выводишь из себя одним словом, придушить тебя и положить конец всему, – с этими словами Арман встаёт и идёт в ванную комнату.

Возвращается он через несколько секунд с поясом от моего халата в руках. Останавливается у шкафа с вещами, открывает дверцы и, пошарив там минуту, находит мой осенний тонкий шарф. Встав у изножья кровати, он хватает меня за щиколотки и крепко держит, наверняка оставляя следы своих пальцев. На одну наматывает пояс от халата, на вторую шарф и привязывает мои ноги к разным углам кровати.

Закончив, он встаёт и осматривает моё тело – как он меня распял на мягкой постели. Только я не вижу в его взгляде удовольствия. В зелёных омутах пляшет гнев, грудь тяжело поднимается и опускается, руки напряжены – это видно по тому, как вены стали ещё больше выделяться на бронзовой коже.

Отмерев, Власов начинает ходить вокруг кровати и обжигать взглядом каждый уголок моего тела. Кожа покрывается мурашками, предатели соски твердеют и выпирают через тонкую ткань топа. Пока ёрзала, короткие шорты поднялись ещё выше, и теперь взгляду Власова доступны кружевные края моих трусиков.

Господи, ну почему я такая дура?!

Наблюдаю, как Арман наматывает круги вокруг меня, как останавливается сбоку, наклоняется и хватает меня за подбородок.

– Ну, будем тебя воспитывать?