ГЛАВА 24

ЛИСА

– Точно справишься пару дней? – уточняю я.

Обри кивает.

– Конечно! Перестань волноваться! Со мной все хорошо! – Она разводит руками и закатывает глаза, а я лишь усмехаюсь: ну да, она на самом деле выглядит здоровой. И даже вроде повеселей. Я присматривалась к ней всю прошлую неделю, и она справляется. Думаю, она будет в порядке.

– Ладно, ладно! – сдаюсь я. – Но если что, ты знаешь, кому следует звонить, – напоминаю я.

– Боже, никогда не думала, что ты такая курица-наседка, – хихикает она.

Прищурившись, я глазею на нее, но потом не выдерживаю и улыбаюсь. Она права, возможно, я немного перегибаю в своей опеке. Но ничего не могу поделать – я еще не забыла тот страх, который пронизывал меня, пока мы ожидали скорую помощь. И где-то глубоко в душе – очень глубоко – я понимаю, что поступаю так, потому что мой брат – виновник всего этого. И его здесь нет. То есть – да, Обри сама не хочет его видеть и не отвечает на его звонки, но все же… Я будто пытаюсь искупить его вину.

Брр!

– Так значит, тебя ждет особенное событие, да? – Обри с видом заговорщика смотрит на меня. – Мейсон познакомит тебя со своей дочкой? И женой, – как бы между делом напоминает она.

Ха, будто я могла это забыть!

– Бывшей женой, – уточняю я, скривившись. – Но – да. Я очень хочу лично познакомиться с Ханной, – улыбаюсь я. – Мы недолго общались с ней по телефону, но она понравилась мне. Мейсон говорит, что я ей тоже. – Моя улыбка становится слегка нервной и Обри это замечает, потому что между ее бровей появляется вертикальная складка. У меня нет повода думать, что Мейсон сказал неправду или что я на самом деле не понравилась Ханне, но я все равно немного волнуюсь. Для меня важно, чтобы я произвела хорошее впечатление на девочку, и мы подружились, ведь она главный человек в жизни Мейсона. На Памелу мне плевать. Эта сучка изменила мужчине, которого я люблю. Я не собираюсь быть милой с ней. Конечно, буду вежливой, но и только.

– Ты не можешь не понравиться, Лиса! – склонив голову к плечу, заверяет меня Обри. – Ты хороший человек и замечательный друг. Я счастлива, что именно ты стала моей соседкой по общежитию, а затем и лучшей подругой, – признается Обри.

Я тронута ее словами, и шмыгнув носом, тяну к ней руки для осторожных объятий – не хочу сделать ей больно по неосторожности.

– Мне грустно как подумаю, что летом нам придется съехать отсюда, и мы больше не будем соседками, – ворчу я, раскиснув.

Наш выпуск все ближе. И хотя я с нетерпением ждала этого все четыре года, мне совсем не хочется разлучаться с Обри.

– Но мы не перестанем быть подругами. – Она улыбается, но блеск в глазах выдает ее.

Я быстро киваю.

– Нет, конечно. Ты будешь приезжать ко мне в Калифорнию. При условии, что я попаду в Колтех. – На этих словах мой желудок сводит: несколько дней назад я подала заявку в Калифорнийский Технологический Институт, приложив рекомендательные письма от Мейсона и Маккинли. Теперь мне остается только ждать решения комиссии. Если меня примут, осенью я буду в Пасадене, где проведу следующие два года. А это означает также разлуку с Мейсоном. Надеюсь, наши отношения переживут расстояние, но меня это пугает.

– Ты обязательно попадешь туда, – без тени сомнения отзывается Обри. – А затем ты получишь финансирование для своего проекта, прославишься и разбогатеешь, а я буду давать интервью и хвастаться дружбой с тобой.

Я прыскаю от смеха: у Обри смелые фантазии. Хотя не сказать, что порой засыпая, я и сама не думаю о том же.

– Даже если из этого что-то и получится, Маккинли никогда не согласится, чтобы вся слава досталась мне.

Мы с Обри дружно морщимся при упоминании моего куратора. В этот момент раздается стук в дверь. Это, должно быть, Мейсон.

Я готова и мои вещи собраны. Мы направляемся в Буффало на уик-энд, чтобы навестить Ханну.

– А вот и твой любовник, – тихонько поет Обри. Я слегка щипаю ее за руку и бегу к двери.

МЕЙСОН

Ханна находится в больнице почти год. Она вынуждена оставаться здесь для ее собственной безопасности. Порой бывает сложно объяснить восьмилетнему ребенку, почему ей нельзя вернуться домой, или почему прогулка на улице может быть опасна для нее. Больничная палата стала ее домом, и никто из нас не знает, как долго это продлится и когда Ханна сможет вернуться домой без опасения, что окружающий мир убьет ее, потому что ее иммунная система разрушена и больше не справляется, чтобы защитить ее.

В последнее время я стал замечать, что она все реже и реже спрашивает, когда сможет уехать из больницы. Будто она больше не верит, что однажды ей будет позволено это сделать. Не просится выйти в парк, пусть всего на несколько минут.

«Совсем чуть-чуть, папочка. Можно мне выйти совсем ненадолго?»

Каждый раз отказывая ей, я словно отрываю часть от своего сердца. Вся ее жизнь превратилась в сплошные запреты и ограничения. Она строго расписана и подчинена правилам, невыполнение которых грозит ее слабому здоровью.

Чтобы навестить свою дочь, мне приходится надевать специальную стерильную защиту поверх своей одежды, потому что любой вирус может стать для нее смертельным.

– Мы с Пем могли бы стать донорами – но наша совместимость не превышает пятидесяти процентов и шанс, что мозг приживется – слишком мал. Ни я, ни Пем не хотим так рисковать, потому что если начнется отторжение… – Я замолкаю. Не могу это произнести. У меня спирает дыхание каждый раз, когда я об этом думаю.

Следя за дорогой, я крепче стискиваю руль. Мне тяжело говорить о состоянии Ханны, но Лиса доверилась мне, когда рассказала о своем прошлом. Рассказывая ей о своем настоящем, я доверяюсь ей.

Почувствовав, как она кладет свою ладошку на мое бедро, я бросаю на нее быстрый взгляд. Она улыбается мне мягкой, ободряющей улыбкой, поощряя меня продолжать.

– Химиотерапия и выбранное лечение пока что помогает. – Я прочищаю горло, и голос начинает звучать тверже. – Это дает ей время, чтобы найти подходящего неродственного донора. Пересадка повысит ее шансы на выздоровление. Но донора все еще нет. И я не знаю, хватит ли у нее времени, чтобы дождаться.

– Это несправедливо, – шепчет Лиса, покачав головой.

Я хмыкаю:

– Да уж. Я думаю об этом каждый день. Ханна не заслужила этого. Ни один ребенок не заслужил столкнуться с несправедливостью этого дерьмового мира, – мрачно говорю я.

Я замечаю, как она отворачивается к окну, съежившись. Она не понаслышке знает о несправедливости и том, какие паршивые вещи могут случиться с любым из нас.

Боже, как бы мне хотелось отыскать уебка, который дал ей этот опыт и заставить его харкаться собственной кровью!

– Все нормально?

Лиса смотрит в мою сторону, ее взгляд слегка расфокусирован, словно мыслями она где-то далеко. Помедлив, она кивает и пытается улыбнуться.

– Знаю, ты утверждаешь, что в порядке, но ты ни с кем не говорила о том, что с тобой случилось, – с осторожностью начинаю я.

Ее слова о том, что она не живет прошлым, меня не убедили. Но когда я заикнулся, что ей, возможно, следует обратиться за помощью, она заявила, что ей это не нужно.

– Я говорила об этом с Кори. И с тобой, – возражает она.

– Это не одно и то же. – Я вздыхаю, стараясь быть терпеливым и не давить на нее. Но мне тяжело оставаться не у дел и ничего не предпринимать после той бомбы, что она на меня скинула.

– Это не поможет, – упрямится Лиса. – В смысле – мне не нужна помощь психолога. Я это пережила. Рассказывать чужому человеку о грязных, постыдных подробностях моего прошлого – в чем смысл?

Она начинает волноваться и, хотя я не хочу спорить с ней или заставлять думать о том, что с ней сделал тот парень больше, чем ей вообще следует, я не могу молчать, когда не согласен с ее решением.

– Ты не виновата и тебе нечего стыдится! – Я твердо смотрю на нее, чтобы она и не думала спорить.

– Я знаю это! Знаю, что единственный, кто виноват – тот урод! И тебе не надо убеждать меня в этом, потому что… я знаю! Дело не в этом! – Она с досадой морщится, уставившись на свои руки.

Мне хочется остановиться, чтобы я мог обнять ее и дать понять, как сильно она дорога мне. Дать почувствовать, что она не одна, я с ней и ни одному сукину сыну не позволю обидеть ее и навредить ей. Но мы на хайвэе и я не могу остановить машину.

– В чем дело, Лиса? – У меня садится голос. Ее что-то мучает, и я не хочу, чтобы она боялась сказать мне, чем бы это ни было.

– Ну, мне было пятнадцать. Наверное, я могла бы пожаловаться на него? – Она жмет плечом, и уязвимость в ее глазах бьет меня под дых. – Я хочу сказать: да, я ничего не могла сделать, когда это случилось в первый раз, но потом? Я могла остановить это.

Блядь! Мне приходится проглотить огромный ком в горле, прежде чем я в состоянии начать говорить.

– Сейчас я чертовски сильно хочу тебя обнять, но я не могу. Поэтому представь, что я тебя обнимаю.

Она смотрит на меня несколько мгновений, не мигая, но затем начинает смеяться. А я чувствую облегчение. И в этот момент понимаю, что не смогу это так оставить. Не смогу успокоиться, пока ублюдок, который сделал с ней это, не наказан.

ЛИСА

– Собака Майи – моей медсестры – родила щенят. Они очень милые, она показывала мне фото. Я бы хотела взять одного.

– Хан-Хан, мы не можем, – расстроенно вздыхает Мейсон. – И где ты собралась его держать? В больнице?

Ханна супится. Это заметно даже при том, что на ней надета маска. Всякий раз, когда Ханну навещают, она вынуждена надевать медицинскую маску. Прежде чем мы с Мейсоном смогли войти в ее стерильную палату, нам выдали одноразовые медицинские халаты и бахилы. Любая инфекция, попавшая к Ханне, может быть для нее смертельно опасной.

– У тебя есть собака, Лиса? – с надеждой смотрит на меня Ханна.

Мы с Мейсоном остались с ней, а Пем – его бывшая – куда-то вышла. Надо сказать, что она совсем не похожа на стерву. Во всяком случае, не внешне. Памела оказалась невысокой, миниатюрной блондинкой со спокойным, ровным голосом. Со мной она держалась вежливо, хотя и немного отстраненно.

На самом деле, я не могу представить их с Мейсоном вместе. Хотя это не означает, что и я его тип.

– Эм… Нет, Ханна, у меня нет собаки. – Мне жаль ее разочаровывать. – Но была, когда я была в твоем возрасте.

– Правда? – Ее глаза, так похожие на глаза отца, вспыхивают.

Я с улыбкой киваю.

– Да, его звали Рикки. Он был добрейшим, огромным псом непонятной породы. Мы с мамой забрали его из приюта.

– Что с ним случилось?

Кажется, моя история ее заинтересовала. Она смотрит на меня с любопытством. А я рада, что смогла поднять ей настроение.

– Ну, он прожил долгую, счастливую жизнь и когда стал очень стареньким, отправился в собачий рай.

Бросив взгляд на Мейсона, я замечаю, что он наблюдает за мной с теплом в серых глазах. Я знаю – хотя он и не признавался – что беспокоился, как мы с Ханной поладим друг с другом. Мне известно, что я первая девушка, которую он с ней познакомил. Ханна играет одну из важнейших ролей в его жизни. Сомневаюсь, что у него сложились бы отношения с той, кто не смог бы сойтись с его дочерью.

– Ты веришь в рай, Лиса? – вдруг со всей серьезностью спрашивает Ханна.

В первые секунды я теряюсь, потому что обычно ты не ждешь подобного вопроса от восьмилетнего ребенка. Но нет ничего удивительного в том, что Ханна размышляет о рае.

Это грустно.

– Мне бы хотелось, – с легкой улыбкой отвечаю я. – Если и стоит во что-то верить, то в существование рая, а не его отсутствие.

– А дедушка Билл говорит, что рай придумали трусы.

– Ханна, твой дедушка иногда говорит, не подумав, – голосом строгого родителя говорит Мейсон. – И что это за слово такое: «ркета»?

– У меня нет второй «А»! – защищается Ханна.

Я прикусываю губу, чтобы не засмеяться. Мне нравится наблюдать, как Мейсон играет в скрабл с дочкой.

– Каждый раз пытается мухлевать, – закатывая глаза, ворчит он.

– Я болею, мне можно! – протестует Ханна.

Мейсон фыркает:

– Нет, никому нельзя! Никто не любит мухлевщиков!

Они принимаются спорить и это очень милое зрелище. Я знала, что Мейсон отец, но не знала, какой он отец. А сегодня увидела, и он замечательный.

Он не жалуется, но я знаю, как он страдает из-за ситуации с Ханной. Как его пугает возможность потерять ее. Когда я думаю о том, что это может случиться и что тогда будет с ним, у меня внутри все стынет.

– А я все равно выиграла! – радуется девочка, когда игра подходит к концу и очки подсчитаны.

Мейсон сокрушается и очень натурально изображает досаду, но я почти уверена, что он поддался.

– Так что, теперь вы с Лисой поженитесь? – со своим детским простодушием спрашивает Ханна, когда скрабл собран и убран.

– Лиса еще учится, Хан-Хан. Осенью она поедет в Калифорнию и следующие два года проведет в университете.

Мейсон отвечает спокойно и обыденно, будто его каждый день спрашивают, не собирается ли он жениться на мне. Его словно вообще не смущает вопрос дочери.

Чего не скажешь обо мне.

– Ты будешь работать на НАСА? – пытливо смотрит на меня Ханна.

Я заставляю себя улыбнуться и скрыть замешательство, вызванное ее словами.

– Я этого очень хочу, Ханна. Надеюсь, что однажды буду.

– Лиса скромничает. Ее дипломный проект может стать очень полезен в аэрокосмической отрасли. Лиса разработала материал, который в будущем смогут использовать при создании одежды для астронавтов.

В голосе Мейсона слышится неподдельное восхищение и гордость. Я растрогана. Надеюсь, смогу удержаться и не расплакаться. Его мнение касательно моей работы имеет большое значение для меня.

– Круто! Тебя точно возьмут в НАСА! – кивает головой Ханна.

Я смеюсь:

– Вообще-то, это не только моя работа, но и моего научного руководителя. – Я могу что угодно говорить о Маккинли, но без него ничего не было бы. – Говорить о чем-то пока рано, сейчас это экспериментальный проект. Сперва нам надо получить патент на использование полимеров. Если мы получим финансирование, нам нужно будет провести ряд испытаний. Скорее всего, из этого ничего не выйдет, и…

Я замолкаю, когда Мейсон берет меня за руку и легонько сжимает. Его взгляд, направленный на меня, будто говорит: «Я в тебя верю. У тебя все получится».

И да, думаю, у меня правда получится.

* * *

Когда чуть позже в палату заходит медсестра и говорит, что Ханне пришло время принимать лекарства и отдыхать, мы прощаемся до следующего дня и выходим.

Пем и Мейсон должны поговорить с лечащим врачом Ханны, поэтому он просит меня подождать его в приемной, а затем мы поедем в отель.

Я не знаю, сколько у меня времени, но надеюсь, что хватит.

– Здравствуйте. – Я улыбаюсь девушке за регистрационной стойкой, ощущая легкое волнение в животе. – Я бы хотела сдать кровь.