39 — Прочь

Марк

Я поклялся работать как проклятый, экономить на всем, чтобы выбраться из дерьма, в котором оказался по собственной вине, но на это я готов потратить последнее.

Билет на шоу с Ледышкой в главной роли. Самый дешевый, на боковую трибуну, откуда видно только половину льда под дурацким углом. Но мне плевать. Я увижу ее.

Я сижу, вжавшись в пластиковое кресло, и жду. Вокруг меня какие-то малолетки, судя по всему, школьницы. Они очень громкие, шумные, наверняка болельщицы. У каждой в руках — ватман. На трибунах получше — семьи с детьми, парочки, бабушки с биноклями. У многих в руках игрушки, которые принято кидать на лед.

Я тоже одну такую купил. Забавную носатую зверушку, не то мышь, не то какую-то собачку. Из всех пошлых мишек, котиков и зайчиков эта показалось мне самой странной и самой одинокой. Она валялась в углу полки с игрушками и точно ждала, чтобы отправиться к ногам принцессы.

Вряд ли, конечно, Элина после шоу забирает все игрушки, которые кидают ей на лед. Во всяком случае, в доме Серебровых я не видел ни одной. Но мне нравилось думать, что я брошу ее, и по какой-то, даже самой Ледышке неведомой причине, она заберет ее с собой, понятия не имея, кто ее подарил.

И все же я здесь чужой. Затерявшийся в толпе зритель, который пришел вовсе не за сказкой и не за возможностью увидеть любимого спортсмена. Мне кажется, будто все вокруг знают, что я всего лишь хочу взглянуть на сводную сестричку, о которой вдруг посмел мечтать.

Звенит последний звонок. Свет в зале гаснет. Музыка грохочет, на льду появляются тени в костюмах, а опоздавшие зрители судорожно, в свете фонариков телефонов, ищут свои места.

Меня мало интересует происходящее, я пытаюсь бороться с каким-то странным ощущением. Сердце бьется быстрее, чем обычно.

С очередным аккордом распахиваются ворота сказочного замка. И выезжает она. Элина. Весь воздух из легких вышибает одним махом. Я видел ее на экране, видел на катке в спортивном костюме, с растрепанными волосами. Видел дома. Но это совсем другое. Ее костюм, облегающий точеную фигурку, сияет в лучах софитов. Коньки на худеньких ножках смотрятся несуразно огромными. Кажется, с момента последней нашей встречи она сильно похудела. Я невольно задаюсь вопросом, ест ли она вообще хоть что-то.

Когда она начинает кататься, я забываю, как дышать. Нет, я и раньше смотрел ее прокаты, в том числе запись чемпионата мира, где она взяла золото. Но одно дело видеть на экране, другое — смотреть на нее вживую. На самом деле, это поразительный талант: делать невероятно сложные вещи с такой легкостью, что кажется, будто ей ничего не стоит взмывать в воздух и делать несколько оборотов, а затем невесомо приземляться на лед. Каждое движение идеально попадает в музыку. Элина и мелодия — это единое целое. Перед нами ведь действительно принцесса. И в каждом ее жесте, в каждом движении сквозит сила и грация, сплетенные воедино.

«Какая же ты красивая», — глупо, по-дурацки думаю я, и комок встает в горле. Мне не видно ее глаз, но почему-то кажется, что они очень грустные. Я вспоминаю наш спор. Ее огонь, который горел во взгляде, когда она обыгрывала меня в настолки и думала, что победила на катке. Ее надменное фырканье, когда я пытался ее поддеть. Мне так хочется снова стать тем парнем, с которым спорила сводная сестричка. А не тем, кем я стал в ее глазах: вором, уголовником, причиной всех ее проблем.

Воспоминания… Я сижу, сжимая подлокотник, и ненавижу себя. За то, что позволил Серебровым войти в мою жизнь. За то, что не ушел сразу, поддался искушению получить достаток и семью. За то, что не смог быть ей братом и не успел стать кем-то другим. За то, что не смог ее защитить. От себя или от нее же самой.

И вот она заканчивает сольный номер. Музыка резко замолкает, и Элина останавливается вместе с ней. Секунда в секунду. Сначала арена погружается в абсолютную тишину. Потом раздаются робкие аплодисменты. Но что-то не так. Аплодисменты рваные. Сквозь них, совсем рядом, звучит резкий свист. Я вижу, как ее лицо меняется. Она медленно поворачивает голову в мою сторону, но, конечно же, не узнает меня. Она смотрит на трибуну.

Привычная, собранная, хладнокровная Ледышка тает на глазах. На смену невозмутимой маске приходит нечто иное: шок, ужас, боль, недоверие. Я поворачиваюсь, смотрю на своих соседей по трибуне, на каких-то малолеток, развернувших плакаты. И у меня в жилах стынет кровь. На трибунах нет света, но и без него я могу рассмотреть содержимое десятков листов, поднятых над головами. Скриншоты из видео, что Алиса скинула мне на телефон. Мое оружие против сводной сестрички.

Кто-то наверху кричит что-то неразборчивое, но определенно злое. Свист усиливается.

Сначала я не могу соображать. Просто смотрю. По телу проходит волна ледяного, чистого адреналина. В порыве ярости я вскакиваю с места. Я хочу забрать эти плакаты, вырвать из их рук, порвать, закинуть сволочам в глотки. Я начинаю пробираться к ближайшему.

— Какого хрена ты делаешь?! Убери! — рычу я сквозь зубы, пытаясь вырвать плакат из рук какой-то девчонки.

К нам уже спешит охрана. Я останавливаюсь и снова смотрю на лед.

Элина все еще стоит, словно застывшая. Одинокая фигурка в центре ослепительного круга света. Она смотрит на эти плакаты и, кажется, вот-вот разрыдается на глазах у всей трибуны.

И я понимаю, что уже поздно. Яд уже в ее крови. Вырвать пару листков из рук этих идиотов ничего не стоит. Даже если я заберу все, уже поздно. Она там стоит одна. Под свист и всеобщий смех. Она спасла меня от смерти на парковке, а я не могу защитить ее. Но я не сливал видео, я бы никогда с ней так не поступил. Это была моя величайшая ложь, я блефовал, говоря, что совершу такое. Впрочем, есть еще Алиса. Наверняка это ее рук дело.

Я отпускаю бедную дурную школьницу и поворачиваюсь ко льду. Тем более что почти подоспела охрана и наверняка она как-то разберется — нельзя же просто взять и принести плакат оскорбительного содержания на шоу.

Элина поворачивает голову, и мне кажется… Нет, мне не кажется. Ее взгляд скользит по темным рядам и на миг цепляется за меня. Как будто она видит. Как будто узнает.

Она выглядит такой испуганной и беззащитной, что во мне что-то щелкает. Отключаются здравый смысл, осторожность, страх, логика. Остается только одно: жгучее, неконтролируемое желание быть рядом, закрыть ее собой, встать между ней и оглушающим свистом. Я отступаю на шаг к низкому ограждению, отделяющему трибуны от технических проходов.

Пластиковый барьер мне по пояс. Без раздумий я перекидываю через него ногу, потом вторую. Кто-то рядом ахает и, кажется, даже пытается меня остановить, но я спрыгиваю на бетонный пол служебной зоны, едва удерживая равновесие. Выпрямляюсь. И несусь к калитке, ведущей на лед.

Толпа гудит и кричит, на лед летят игрушки, но непонятно, это акт поддержки или новая волна издевки. Ко мне уже бежи служитель в желтой жилетке с круглыми от изумления глазами. Он поднимает руку, веля мне остановиться. Но я, естественно, не слушаю.

— Эй, ты куда! — кричит он.

Я не отвечаю, просто проскакиваю мимо.

Вылетаю под свет софитов и подбегаю к Элине. Она все еще стоит там, смотрит на меня круглыми от изумления глазами. Кажется, совсем не дышит.

— Ледышка, — зову я, и голос звучит хрипло, словно чужой.

Она вздрагивает, услышав прозвище. Ее глаза, огромные, полные слез и неподдельного ужаса, встречаются с моими. Кажется, она до конца не верит, что видит именно меня. Но мне некогда объяснять. Я подхожу к ней, хватаю за талию.

— Отпусти! — Она пытается вырваться, но движения слабые.

Я не слушаю, поднимаю на руки, не обращая внимания на то, что она там возмущенно лопочет. С трибун поднимается гул. Уже не свист, а изумленный, возбужденный ропот. Кто-то кричит: «Эй!» Слышны звуки шагов бегущих по бетону охранников. Я разворачиваюсь и несусь обратно к бортику. Ноги предательски скользят, я едва не падаю, прижимая ее к себе. Но она, к счастью, перестает вырываться и зарывается лицом в мою куртку, мелко дрожа.

Вместе с Ледышкой я выхожу через тот же проход. Служитель в жилетке пытается схватить меня за руку, остановить, но натыкается на мой взгляд и понимает все без слов, отступая.

По служебному проходу я иду прямо к выходу, вырываясь в лабиринт пустых коридоров Ледового дворца. Где-то сзади слышатся шаги, чьи-то крики. Но я наугад сворачиваю в первую попавшуюся дверь со значком выхода.

Дверь ведет на пожарную лестницу, и через несколько минут мы оказываемся снаружи. Холодный вечерний воздух бьет в лицо. Мы на служебной парковке. Глаза лихорадочно ищут машину, и, наконец, я вижу знакомый логотип каршеринга на скромной иномарке.

Одной рукой удерживаю Элину, другой тыкаю в телефон, пытаясь почти наугад найти нужное приложение. Наконец машина открывается с тихим щелчком.

— Садись! — говорю я, пытаясь открыть дверь.

— Нет, отпусти меня, сумасшедший! — Элина наконец приходит в себя и начинает сопротивляться по-настоящему. Бьет меня по груди, по плечам. Вырываются слезы, текут по ее лицу, смывая грим. — Куда ты меня везешь?

— Прочь! Или есть большое желание еще послушать?! — рявкаю я, и, кажется, она не ожидает этого.

Ледышка замирает и умолкает. Эта передышка дает мне возможность засунуть ее на заднее сиденье. Я закрываю дверь и прыгаю за руль.

Смотрю в зеркало заднего вида. Из дверей ледового дворца выбегают двое охранников и растерянно оглядываются в поисках нас.

Я давлю на газ. Шины визжат, оставляя на асфальте черные полосы. Наверняка потом придет знатный штраф за подобное обращение с арендованной тачкой. Машина вылетает с парковки на темную улицу. Я сворачиваю за угол, потом еще раз и еще. И лишь выехав на трассу, успокаиваюсь. Никто не собирается нас преследовать.

Украдкой я смотрю на Ледышку. Она молчит. Сидит, прижавшись к дверце. Смотрит в боковое окно стеклянным, ничего не видящим взглядом.

Я возвращаюсь к дороге. Стискиваю руль до побелевших костяшек, все внимание обращено к машине. Нельзя попасть в аварию. Нельзя допустить, чтобы Элина пострадала. Куда мы едем? Не имею ни малейшего понятия. Просто прочь.