40 — Неизвестность лучше

Элина

Все это: вибрация машины, темнота за окном, мерцание фонарей — кажется частью сна. Слишком много впечатлений для одной ночи. Они высасывают последние силы. Я понимаю, что не могу бороться со сном. Голова тяжело падает на холодное стекло окна.

Я не должна спать. Должна протестовать, сопротивляться, требовать немедленно меня отпустить. Попробовать вернуться на ледовую арену и… и что? Шоу сорвано. Страшно представить, что сейчас творится в социальных сетях. Страшно представить, на какие деньги я попала. Даже если бы Марк меня не увез, я все равно не смогла бы продолжать. Мысль о том, чтобы вернуться, пугает.

И веки слипаются сами собой. Я проваливаюсь во тьму, которая становится спасением. Просыпаюсь, по ощущениям, скоро. Хотя за окном уже светло. И от ощущения, как будто кто-то держит мою ногу. Я вздрагиваю, пытаюсь высвободиться. Но голова тяжелая, мысли мутные, а тело еще не слушается.

— Не дергайся, — говорит Марк. — Надо снять коньки. У тебя затекли ноги, я забыл, что ты в них.

Я открываю глаза и осматриваюсь. Нет, утро не наступило. Мы всего лишь на ярко освещенной заправке. Марк стоит на земле, склонившись над моими коньками, а я лежу на пассажирском сиденье. Аккуратными, но отточенными движениями он расшнуровывает мой левый конек. Правый уже снят.

Пользуясь тем, что он меня не видит, я смотрю на его растрепанные волосы, на напряженную линию плеч. Куртку он отдал мне, и теперь стоит в одной рубашке. Он выглядит измотанным и совершенно не похожим на привычного Марка.

Наконец коньки сняты. Он берет их и забрасывает в багажник. А на мое пассажирское сиденье ставит пакет.

— Держи. Вода, шоколад, какая-то булка. Что было…

Машинально я беру пакет, но не заглядываю в него. Просто держу на коленях, как будто меня попросили посторожить нечто чужое.

— Отвези меня домой, Марк, — прошу я и сама поражаюсь тому, как неуверенно звучит голос. — Родители сходят с ума!

Он возвращается за руль, снова блокирует двери и заводит двигатель.

— Они видели, кто тебя увел. Переживут.

— Это не смешно. Папа поднимет на уши всю полицию, тебя же…

— Меня что? — Он бросает на меня быстрый, насмешливый взгляд через зеркало. — Посадят?

— Может, и посадят, — смущенно отвечаю я. — Кто тебя знает?

— Не волнуйся, — фыркает он в ответ. — Я не уголовник и не на УДО. Так что срок за похищение сводной сестрички мне не грозит. Максимум погрозят пальчиком и попросят больше так не делать.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

Он не отвечает. Просто смотрит на дорогу. Тишина в салоне становится невыносимой. Пакет на коленях кажется тяжелым, как гиря. Я отодвигаю его от себя.

— Ешь, — говорит Марк снова.

— Не хочу.

— Если не поешь, высажу на трассе.

Я фыркаю. Слабая попытка вернуть себе хоть каплю контроля.

— Не высадишь. Потому что тогда ты меня больше никогда не увидишь. И мало ли что может случиться. Если вдруг я пропаду в лесу, тебя не посадят. Тебя просто закопают.

Я жду момента триумфа, но вместо этого Марк молча прижимается к обочине и резко тормозит. Машина останавливается пустом участке дороги. За окном только ночной мрак да редкие огни вдалеке. Марк поворачивается ко мне, и его лицо в свете приборной панели кажется незнакомым.

— Вылезай, — говорит он тихо.

Сердце замирает. В его голосе нет насмешки, нет готовности к игре. Он совершенно серьезен. Настоящая паника сжимает горло. Здесь, в темноте, одна, в этом дурацком сценическом костюме, да еще и без обуви… Я представляю это на секунду, и мне становится до тошноты страшно.

Не глядя на Марка, я открываю пакет. Достаю бутылку воды. Руки дрожат, я едва откручиваю крышку, делаю глоток, потом еще. Вода холодная, она обжигает горло, но я вдруг понимаю, насколько сильно мне хотелось пить. Потом я откусываю кусок шоколадки. Он тает во рту, приторно сладкий, самый дешевый молочный шоколад. Желудок подает тихий сигнал протеста. Но я заставляю себя откусить еще раз и еще. Я не смотрю на Марка, но чувствую, что он за мной наблюдает.

Через минуту он включает поворотник и снова выезжает на трассу. Мы едем дальше, в темноту, в неизвестность. Я медленно жую шоколад и смотрю в черное стекло, где отражается мое собственное бледное, испачканное гримом лицо.

Пожалуй, любая неизвестность лучше, чем ужас, от которого он меня увез.

***

Ночь за окном растягивается в бесконечность. Мне не удается уснуть, и я молча наблюдаю за дорогой. Шоколад в желудке лежит тяжелым комом. Я пью воду, чтобы смыть сладость и приторность. Но если не ела несколько дней, то стакан воды не поможет. Мне бы заехать в аптеку. Но признаваться в этом Марку совсем не хочется. Он не говорит ни слова. Только изредка поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

Я больше не спрашиваю о том, куда мы едем, знаю, что не получу ответа. Остается только смотреть, как за окном темнота постепенно начинает синеть, а потом розоветь. Наступает рассвет. Мы проезжаем мимо каких-то спящих крошечных деревушек, потом лес смыкается плотной стеной по обеим сторонам дороги. Пожалуй, это довольно красиво. Я так давно не путешествовала по стране. Предпочитала улетать как можно дальше, куда-то к морю, в страны, где никто меня не знал. В страны, для которых я не была национальным разочарованием.

Наконец Марк сворачивает на грунтовку, едва заметную среди сосен. Машина подпрыгивает на ухабах, ветки иногда задевают окна. Мы едем так еще минут десять, пока не упираемся в шлагбаум и низкий деревянный забор с вывеской: «Лесная гавань, глэмпинг».

Мы останавливаемся перед воротами и некоторое время просто стоим. А потом шлагбаум со скрипом поднимается — система считывает номер, который уже по какой-то причине есть у глэмпинга. Мы въезжаем на территорию. Это не кемпинг в привычном понимании: аккуратные дорожки, фонари, стилизованные под старину, и домики — не палатки, а именно маленькие сказочные деревянные домики-бочки, разбросанные среди высоких сосен.

Марк медленно едет по главной аллее, потом сворачивает на узкую тропинку, ведущую вглубь леса. Мы уезжаем от всех признаков цивилизации: от других домиков, от главного корпуса, виднеющегося вдали.

И вот, наконец, машина останавливается. Перед нами, в самой чаще, вдали от всех остальных, стоит домик. Маленький, треугольной формы, почти полностью скрытый свисающими ветвями елей. Он выглядит так, как будто его здесь просто забыли.

Марк глушит двигатель. Воцаряется тишина — густая, живая, наполненная щебетом птиц и шелестом листьев. После грохота вокзала, свиста публики и шума трассы эта тишина оглушает.

— Выходи, — говорит Марк, вылезая сам.

Я не двигаюсь. Смотрю на этот домик, на дурацкую табличку с номером, на крошечное крылечко. Он такой непохожий на дома, к которым я привыкла, на роскошные стеклянные отели, в которых отдыхала…

Марк открывает мне дверь и ждет. Видя, что я не шевелюсь, наклоняется и расстегивает мой ремень. Его движения не грубые, но уверенные.

Поняв, что выбора нет, я вылезаю наружу. Холодный утренний воздух обжигает кожу. Я в тонком фигурном платье и быстро начинаю дрожать. Из багажника Марк достает несколько каких-то пакетов — я понятия не имею, в какой момент они появились в машине. Затем он берет мои коньки и идет к домику. Вводит на панели электронного замка код, и дверь услужливо открывается. Марк заходит внутрь, включает свет.

Я стою на пороге, оглядываюсь на машину. Вокруг нас — лес. Глухой, настоящий. Ни души. Только мы, машина и домик.

— Заходи, — слышу я голос Марка. — Ты без обуви, простудишься.

Внутри тесно, но уютно. Обшитые деревом стены, крошечный электрический камин, двуспальная кровать у огромного панорамного окна, застеленная лоскутным одеялом, крошечный столик и совсем небольшой кухонный гарнитур с микроволновкой и плиткой на две конфорки. Пахнет деревом, кофе и чем-то еще неуловимым, приятным, спокойным.

Марк ставит коньки в обувницу и поворачивается ко мне:

— Значит так. Этот домик наш на месяц. Я его снял за наличные, без вопросов. Здесь нас не найдут, по крайней мере, какое-то время. Поэтому поживем здесь.

«Поживем».

Слово повисает в воздухе, обрастая дикими, невозможными смыслами.

— Поживем, — повторяю я. — Ты с ума сошел, Марк. Нас уже ищут. Наверняка с собаками, полицией и всеми репортерами этой страны.

— Пусть ищут, — пожимает он плечами. — Въезд на территорию кемпинга только для тех, кто забронировал домик, посторонних сюда не пускают даже за большие деньги. Так что мы пока здесь.

Он начинает доставать из пакетов продукты: молоко, яйца, хлеб и массу всего другого.

— Завтракать будешь?

Молчание затягивается. Марк продолжает раскладывать продукты, будто мы просто приехали на дачу. Ставит в шкафчик гречку, рис, еще какие-то крупы, и я невольно задаюсь вопросом: а кто весь месяц будет готовить? Лично я в своей жизни едва ли жарила яичницу. Потом я вспоминаю, что Марк неплохо обращался с мангалом…

Чтобы не задавать вопросов, на которые я не готова получить ответ, я отрываю взгляд от Марка и медленно обвожу глазами домик.

Это небольшая студия, но сделанная с любовью. Наверняка руку приложил дизайнер. В прошлые времена, еще до законодательного запрета, такой домик назвали бы инстаграммным. Здесь действительно можно наделать столько уютных фоточек, что даже жалко, что нельзя рассказывать о том, где я нахожусь.

Из окна виден роскошный густой лес. Наверное, ночью здесь жутковато. Но сейчас невероятно красиво. И я невольно думаю, как же здорово просто лежать на мягкой подушке, закутавшись в плед, и смотреть на ели, на зеленую траву, на кусочек голубого неба, по которому плывут белоснежные облака.

По левую сторону от входа — кухонный уголок, а напротив — столик и два стула. Столик совсем крошечный, вряд ли на него поместится хоть какая-то еда, но для двух бокалов место определенно найдется.

Голова постепенно начинает соображать, и я ищу санузел. К счастью, он здесь есть — я уже успела испугаться, что придется бегать куда-то в лес.

И это все. Ничего лишнего, никаких дополнительных комнат, коридоров. Ванная крошечная, в душевой кабине едва ли поместится один человек. Никаких спален на втором этаже, ничего, чем изобилует дорогой съемный загородный дом.

И мы заперты здесь вдвоем. С Марком. С одной кроватью.

Увы, но это не пугает меня так, как должно пугать. Наоборот, к собственному удивлению, я чувствую облегчение. Как будто этот лес становится моим укрытием от холодного и жестокого мира за его пределами.

Наплевав на отсутствие обуви, я выхожу на улицу и оказываюсь на аккуратной полянке, окруженной елями, как естественной стеной. На полянке — деревянный стол, две такие же лавки, мангал под навесом и два лежака. Эта территория — наша, отдаленная от остального мира не только расстоянием, но и этой плотной завесой деревьев. Сюда не долетают никакие звуки, кроме ветра и птиц. Полная, глубокая, почти осязаемая тишина.

Мне внезапно остро и иррационально нравится это место, его уединенность, отрезанность от остального глэмпинга. Здесь нет всего, к чему я привыкла: нет софитов, камер, осуждающих взглядов. Здесь только лес, небо и такая желанная тишина. Здесь можно просто перестать существовать для мира, в котором я была.

— Ну и глушь, — фыркаю я, стараясь, чтобы голос звучал саркастично. — Идеально, чтобы прятаться от правосудия. Или чтобы держать кого-то в заложниках.

Из дома слышится приятное шкворчание: Марк, кажется, жарит яичницу.

— Никто тебя здесь держать не будет, — отвечает он беззлобно. — Двери не на замке, убежать — не проблема, трасса рядом. Если, конечно, не боишься заблудиться или наткнуться на медведя. Хотя я бы на твоем месте переживал больше о том, как ты понесешься через лес в коньках. Но, если хочешь, можешь взять мои ботинки сорок второго размера. Думаю, это будет еще забавнее.

Я закатываю глаза и, не обращая внимания на холодную росу, прохожу к лежаку. В приоткрытую дверь я вижу, как Марк суетится возле плиты. И невольно улыбаюсь. Он двигается так уверенно, по-хозяйски, выглядит здесь на своем месте. Как будто этот домик ждал именно его. Хотя, если честно, это место гораздо больше подходит какой-нибудь парочке влюбленных, приехавшей на уикенд. Мы на парочку даже с натяжкой не годимся.

Вскоре Марк выносит две миски. Сначала я собираюсь скривиться, но обычная гречка с яйцом и кусочками какого-то мяса выглядит удивительно вкусно. Я даже не хочу напоминать о том, что я вегетарианка. Просто беру вилку и отправляю крошечный кусочек в рот. Господи, как вкусно. Кажется, я не ела целую вечность.

— Спасибо, — спохватываюсь я, когда миска почти пустая.

Внутри разливается приятное тепло. Я съедаю все до последней крошки. И сама этому удивляюсь. Когда я отодвигаю пустую тарелку, на меня наваливается новая волна усталости. Но теперь уже не нервной, а обычной, физической. Сказываются бессонные ночи последних недель. Веки наливаются свинцом. Приятная сытость так и уговаривает отползти в постель.

— Что мы будем делать дальше? — спрашиваю я, глядя на Марка, пока он доедает свою порцию. — Как ты вообще все это представляешь?

Он не поднимает глаз, просто отмахивается вилкой от меня, как от надоедливой мухи.

— Поживем — увидим. Сейчас позавтракаем, потом отоспимся, мозги в кучу соберем и на свежую голову что-нибудь придумаем.

Я едва успеваю прикусить язык, чтобы не сказать, как сейчас он мне напоминает папу. У него такая же непоколебимая уверенность в том, что все будет хорошо. Главное — хорошо поесть, хорошо поспать и уже на свежую голову подумать, как разобраться со всеми проблемами.

— Что ж, идея отоспаться мне нравится, — признаюсь я. — Сейчас умоюсь и лягу.

Пока я принимаю душ, Марк убирает со стола. Все же мужчины так мало о нас знают. Мне не хватает арсенала моей косметики: гидрофильного масла, умывалки, тонера, сыворотки, крема, бессульфатного шампуня, кондиционера, спрея, который сделает мои волосы хоть немного послушными. Эти отельные бутыльки, кажется, только создают колтуны. Из зеркала на меня смотрит совсем не принцесса и вовсе не звезда. Бледная, исхудавшая девушка с синяками под глазами — тень прежней Элины Серебровой. Сейчас я вижу это особенно отчетливо. Даже не знала, что настолько сильно осунулась за последние недели.

Когда я возвращаюсь в комнату, в кухонной зоне — идеальная чистота. Марк стоит у окна и смотрит на лес. Я подхожу к кровати. В ванной я нашла большой махровый халат и, естественно, переоделась. Но понятия не имею, что делать дальше. У меня нет ничего, кроме усыпанного стразами сценического костюма, да и тот придется вернуть, он ведь мне не принадлежит. Все это выглядит как безумие. У нас нет вещей, у меня вообще нет даже обуви. Каршеринговая машина, за которую нужно платить поминутно… Нет денег, документов… Как вообще Марку удалось снять этот домик? Хотя его-то документы при нем. Как и вещи.

— Можно мне какую-нибудь футболку? — спрашиваю я. — У меня с собой вообще ничего, а спать в халате несколько неудобно.

Он молча кивает на стул, где уже висит чистая рубашка. Предусмотрительный парень. Я снова юркаю в ванную, быстро переодеваюсь и возвращаюсь.

Забираюсь под одеяло, пододвигаюсь поближе к окну и с наслаждением вытягиваюсь. Белье пахнет свежестью и какой-то хвойной отдушкой. Я поворачиваюсь к окну и просто смотрю на лес, чувствуя, как накатывает приятное расслабление. Затем я слышу шаги Марка. Он гасит основной свет, оставляя только рассеянный. Затем шаги приближаются к кровати. Я замираю. Чувствую, как матрас прогибается под его весом. Кровать не такая уж и большая. Я чувствую тепло его тела. Слышу его дыхание совсем рядом.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я резче, чем хотелось бы.

— Ложусь спать. Ты вообще-то полночи продрыхла в машине, а я сидел за баранкой.

— Но ты не можешь лечь здесь.

— Это почему еще? Места вроде бы вполне достаточно.

Я переворачиваюсь на другой бок, чтобы посмотреть на него и понять, вообще серьезно ли он. Марк лежит на спине, закинув руки за голову и уставившись в потолок.

— Марк, мы не можем спать в одной постели. Это ненормально.

Он поворачивает голову ко мне. Его глаза блестят в рассеянном свете.

— А в прошлый раз было нормально? В моей комнате? Ты тогда, по-моему, не жаловалась. Даже, можно сказать, наоборот.

Я чувствую, как начинают пылать щеки.

— Это было другое. Мы спорили, это было частью игры.

— А кто тебе сказал, — он приближается ко мне, — что игра закончена?

Но я настроена очень решительно. Я приподнимаюсь на локте и говорю:

— Послушай меня внимательно. Я устала. Мне страшно, и мне все это не нравится. У того, что мы сделали… у того, что ты сделал, будут последствия. Но… я скажу так: не нужно усугублять. Мы брат и сестра. Спать в одной кровати — это неправильно. Это недопустимо. Ты меня понимаешь?

Я говорю это твердо, глядя ему прямо в глаза, надеясь, что он поверит. Стараюсь, чтобы голос звучал как можно увереннее. Но я-то знаю правду: между нами ни капли общей крови. Может быть, именно поэтому я так боюсь оказаться рядом с Марком Румянцевым.

Он смотрит на меня в ответ долго. В его глазах что-то мелькает — не злость, не насмешка. Что-то непонятное, я не могу расшифровать его взгляд. Потом Марк тяжело вздыхает, откидывается обратно на подушку и снова смотрит в потолок.

— Ладно, принцесса. Как скажешь, — спустя несколько секунд откликается он.

Но с места не двигается. И у меня не остается сил спорить. Сон берет свое. Я закрываю глаза и чувствую, как отключаюсь.

***

Первое, что я ощущаю, проснувшись, — это тепло и тяжесть руки, лежащей у меня на спине. Я медленно открываю глаза и не сразу понимаю, где и с кем нахожусь. За окном ночь. В домике почти темно, только слабый отсвет от гирлянды на улице позволяет хоть что-то рассмотреть. Я лежу на животе, привычно обняв подушку. Марк лежит рядом, между мной и краем постели. Его тело плотно прижато к моему боку, одна рука под моей головой. Он спит, дыхание ровное, глубокое. Я ощущаю его на затылке.

Я не двигаюсь. Просто лежу и пытаюсь понять, что чувствую. Тело ломит от усталости, все еще нестерпимо хочется поспать. Но страха и тревоги нет. В этом маленьком домике, в темноте, в объятиях Марка безопасно. Сейчас все, что случилось на арене, кажется просто кошмаром.

Марк вздыхает во сне и крепче прижимает меня к себе.

— Ты не спишь? — Его голос, хриплый ото сна, звучит прямо у моего уха.

Я не отвечаю и закрываю глаза, притворяясь, что сплю. И вскоре действительно засыпаю.

Второе пробуждение проходит легче. Я чувствую себя отдохнувшей. Марк уже встал, и место, где он лежал, холодное.

— Вставай, Ледышка, — слышу я его голос. — Уже ночь, поужинаем на свежем воздухе.

Я сладко потягиваюсь, зеваю и поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что там делает Марк. Он стоит у плиты. На столике уже ждет упаковка с мясом, какие-то овощи и большой пакет углей для мангала.

— Выходи, — говорит он. — Я пока разожгу. Только оденься.

Основная проблема заключается в отсутствии у меня обуви. Но, к счастью, в домике есть тапочки — не самое теплое решение, но ночи вроде бы еще не настолько холодные. Чтобы окончательно проснуться, я умываюсь ледяной водой. А когда выхожу наружу, Марк уже раскладывает на решетке мясо.

На улице настоящая ночь, какой никогда не увидишь в городе. Черная, бархатная, усыпанная миллиардами звезд, которые видно здесь, вдалеке от городской засветки, невероятно ярко. Воздух прохладный, немного колючий, но очень вкусный. Он пахнет хвоей и дымком, который доносится от мангала.

На поляне перед домом меня ожидает сюрприз, который решает проблему теплой одежды. Возле лежаков, в небольшом специально оборудованном костровище, уже занимается костер. Оранжевые языки пламени освещают траву, стол, сосредоточенное лицо Марка, отбрасывают гигантские тени на стволы деревьев.

Некоторое время я просто стою на крылечке, наблюдая, как Марк ловко раскладывает мясо, закрывает решетку и ставит ее рядом с мангалом в ожидании, когда прогорят угли.

— Поможешь? — спрашивает он, не глядя.

Я спускаюсь и подхожу. Он дает мне миску с нарезанными овощами, и мы молча нанизываем их на шампуры. Марк работает быстро, так, словно делал это тысячу раз. А я — неуклюже и сама стыжусь того, какой белоручкой все же выросла. Тишина между нами не кажется неловкой, она наполнена треском пламени, шипением мяса, шумом леса. Запах… Боже, запах сводит меня с ума. Дымный, манящий аромат мяса, медленно томящегося на тлеющих углях. У меня снова урчит желудок.

— Я не буду, — говорю я, когда Марк отрезает от кусочка пробу и на вилке протягивает мне.

— Как хочешь, — пожимает он плечами и отправляет кусочек себе в рот.

«Дождись овощей! Дождись овощей, Элина, ты вегетарианка», — говорю я себе, но вслух произношу нечто совершенно другое.

— Вкусно? — спрашиваю я.

Вместо ответа Марк отрезает еще и снова протягивает мне. На этот раз я не могу заставить себя отказать. Но и молча сдаваться тоже не хочу. Я смотрю на аппетитный кусочек мяса на кончике ножа и фыркаю:

— Папа говорит, что если есть с ножа, то будешь злым.

— Ну, судя по папе, он в принципе не знает, как вилка выглядит, — фыркает Марк.

Я смеюсь и осторожно беру мясо. На вкус это нечто невероятное. Простое, не изобилующее специями и какими-то ресторанными соусами, к которым мы привыкли. Обычное, чуть поджаристое мясо. В мгновение ока я проглатываю кусок и протягиваю тарелку, без слов намекая на полноценную порцию.

Мы едим, сидя у костра, без разговоров. Просто едим, смотрим, как пламя пожирает дрова, слушаем шум леса. Марк достает из холодильника две банки какого-то крафтового эля. И холодная сладковатая жидкость прекрасно сочетается с дымным мясом.

Когда я чувствую, что больше не могу съесть ни кусочка, Марк поднимается. Я не хочу уходить, мне нравится сидеть здесь, дышать ночным воздухом, смотреть на огонь. Но, к моему удивлению, он быстро возвращается и натягивает на стену дома простыню.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Марк показывает небольшой портативный проектор.

— Да где ты все это нашел? — удивляюсь я. — Мы же никуда не заезжали.

— Просто ты спала, — улыбается он. — Вообще-то, мы заезжали в гипермаркет, там я все и купил. Но забыл про обувь для тебя. Поэтому вот.

Он бросает мне теплый пушистый плед, в который я с удовольствием заворачиваюсь.

Теперь у нас есть еще и кинотеатр под открытым небом. Мы включаем какой-то глупый комедийный боевик без особого смысла и просто наслаждаемся вечером. Домик украшен гирляндами, напоминающими сотни светлячков. Угли в мангале постепенно затухают. Костер догорает.

Я чувствую, как снова начинаю проваливаться в сон. И улыбаюсь. Удивительно, но этот парень, казавшийся мне самым невыносимым человеком на свете, тот, кто угрожал разрушить всю мою жизнь, всю карьеру, неожиданно стал островком безопасности.

Я украдкой смотрю на его профиль в свете от проектора. Он улыбается какой-то дурацкой шутке с экрана. И в этот момент я ловлю себя на мысли, что совсем не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась.

Марк

Она сидит рядом, завернувшись в плед почти с головой, кончик носа немного покраснел от холода. Но почему-то мне кажется, что попробуй я завести ее в дом — Элина откажется. Сейчас она кажется мне намного красивее, чем на всех рекламных плакатах или модельных съемках. Здесь, в свете гирлянды, тлеющих углей, в моей рубашке, с растрепанными волосами — она настоящая. Хрупкая и сильная одновременно.

Меня просто разрывает от осознания, что я не знаю, как ей помочь. Я спрятал ее ото всех, но это ведь ненадолго. В ее мире у меня нет власти. У меня и в своем-то ее немного. Все, что у меня есть, — это немного денег и возможность на пару дней укрыться. А что будет потом? Ей придется вернуться и как-то жить с последствиями того, что случилось.

Фильм заканчивается. Проектор отключается, и мы остаемся в темноте, разбавленной только светом от гирлянд.

— И что дальше? — спрашивает Элина.

Я пожимаю плечами.

— Еще штук пятнадцать частей продолжения.

— Я не о фильме. О том, что мы будем делать дальше. Мы же не можем оставаться здесь вечно.

— Не можем, — вздыхаю я. — Рано или поздно у нас закончится еда и придется выбираться в цивилизацию.

— Я не об этом, Марк.

Хорошо. Мне не хочется, чтобы чудесный вечер заканчивался этим разговором, но почему бы нет, раз Ледышке хочется.

— Давай представим, — говорю я, — что мы никуда не уезжали, я тебя никуда не увозил и вообще не ходил на твое шоу. Что бы ты делала?

— Я бы докаталась, — говорит Элина, но в ее голосе совсем нет уверенности.

— Чушь, — фыркаю я. — Ты, принцесса, та еще ледышка, но… ты точно не смогла бы докататься.

— Ну хорошо, ты прав. Но, скорее всего, охрана остановила бы шоу и вывела нарушителей. Потом шоу бы продолжилось. Я была бы немного расстроена. Но, в целом, докаталась.

— Хорошо. Я испортил твое шоу, и теперь папе придется отвалить целую кучу денег, чтобы покрыть неустойку. Виноват. Что сказать? Это не первый ущерб, который я наношу ему.

— Это было последнее шоу, — признается она. — Меня уволили. Люди начали оставлять комментарии, хейтить шоу в соцсетях, продажи билетов упали, и продюсер попросил меня перейти в массовку. Я отказалась.

Ого! Я даже не знаю, что сказать. В моем мире Элина Сереброва и коньки — это одно целое, неделимое.

— И что ты собираешься делать? — спрашиваю я осторожно.

Элина горько усмехается.

— Я не знаю. Наверное, с медийной карьерой точно покончено. Они меня ненавидят. Раньше я думала, что привыкла. И что про любую ошибку рано или поздно забывают, любой хейт рано или поздно стихает. А теперь, кажется, мне никогда не отмыться.

— Если что, видео слил не я, — говорю я.

— Знаю. — Элина замолкает, сжимая плед в руках.

Потом продолжает уже тише, будто признаваясь даже себе…

— Хотела бы я сказать, что все началось с того видео, но это неправда. То видео — это следствие того, что происходило. Я не знаю, кем быть безо льда. Я с четырех лет на коньках. Весь мой мир — это тренировки, соревнования, победы, поражения. Когда спортивная карьера закончилась, начались фотосессии, интервью, шоу. Но это совсем другое. Это постоянная гонка за медийностью, за инфоповодами. В спорте простые и понятные правила. Ты соблюдаешь режим, тренируешься… Соревнуешься, выигрываешь, проигрываешь, работаешь над ошибками, анализируешь соперников. А потом начинается какая-то игра без правил. И ты понятия не имеешь, что нужно сделать, чтобы в ней победить. Ты надеваешь короткое сексапильное платье, и все пишут, что ты шлюха. Надеваешь строгий костюм, и все разглагольствуют о том, что ты стала одеваться как бабка. Ты набираешь немного веса, и тут же появляются десятки статей о том, что ты беременна. А когда сбрасываешь, все блогеры начинают писать, что у тебя анорексия. В конечном итоге ты просто боишься заглянуть в холодильник, потому что кажется, что один взгляд на еду сделает тебя толстой и отвратительной…

Элина выдыхает, и с ее губ срывается тихий, отчаянный стон. Она бы никогда не сказала это при свете дня. Никогда не призналась бы ни отцу, ни матери — слишком сильно боится их разочаровать. А мне говорит. То ли потому, что я чужой, то ли потому, что я уже видел ее в самый уязвимый момент.

— У меня есть все, о чем можно мечтать, — шепчет она. — Я это понимаю. Дом, деньги, семья, внешность, медийность, популярность, карьера, победы, медали. И мое имя уже вписано в историю фигурного катания, в историю медийных персон нашей страны. Но я чувствую себя… запертой в клетке, в которую бросают камни.

Мне хочется ее обнять. Сказать, что она не одна, что я понимаю. Моя пустота другого рода. Ее причиной стали голод, одиночество, отсутствие крыши над головой. Но она дает похожее ощущение. Ты не чувствуешь себя в безопасности.

— Но ты же со всем справляешься, — говорю я. И слова кажутся совершенно дурацкими, недостаточными. Как будто она признается в том, что невыносимо жить, а я ей говорю: «Да просто не грусти, какие проблемы?»

— Я не справляюсь. Я загнана в угол. И только делаю вид.

— Значит, надо выйти из угла и покинуть комнату, — говорю я.

— Как? Я не умею ничего, кроме как кататься на коньках. И продавать свою историю чемпионки, свою внешность.

— Научишься. Я вот выживать научился. Всю жизнь был маменькиным сыночком. И ты думаешь, я родился с умением продавать тачки, искать ночлег, зарабатывать курьером? — Я делаю паузу. — Может, ты просто не пробовала? Ты всю жизнь играла какие-то роли. Сначала на льду в соревновательных программах, потом в шоу, для тренера, для фанатов, для брендов. Даже для родителей ты изображала «настоящую чемпионку», которая не ест мяса и вообще максимальная пай-девочка. А для себя ты не пробовала пожить?

— А если я не знаю, как жить для себя?

Я хмыкаю. Поднимаюсь, помогаю встать ей. Пора возвращаться в дом, становится слишком холодно.

— Знаешь, Ледышка, — говорю я, — когда ты живешь для себя, ты с удовольствием уплетаешь мясо с костра, смотришь дурацкий фильм, выходишь ненакрашенная, без своей этой идеальной укладки. И вполне сносно выглядишь в обычной рубашке из какого-то секонд-хенда, без всяких брендов.

— А ты мастер делать девушкам комплименты, — улыбается она.

Элина смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Потом ее рука из-под пледа осторожно находит мою.

— Спасибо, — говорит она так тихо, что я почти читаю это по губам. — За… сегодня. Вообще за все. Я в тебе ошибалась.

Ее рука ледяная. И плечи под пледом слегка вздрагивают. Ночь взяла свое. Жар от костра ушел, сырой лесной воздух пробирается под одежду. Я не очень хорош в похищении принцесс, так что и не подумал взять что-то из вещей для Элины.

— Да, — улыбаюсь я, — я в тебе тоже ошибался. Замерзла?

— Немного. Ничего.

Она снова зачем-то врет, как будто по привычке играет роль. Хорошие девочки не жалуются на погоду. Хорошие девочки не мерзнут в уютный вечер у костра. Что там еще есть в мифическом кодексе хороших девочек?

— Ладно, киносеанс окончен, — говорю я, отпуская ее руку. — Пора в дом. Завтра новый день.

Я ловлю ее взгляд и нахожу в нем отражение собственных мыслей. Завтра существует. За ним последует еще одно, и еще. Это успокаивает. Но в то же время пугает: мы оба знаем, что однажды оно не наступит. И придется вернуться в привычную жизнь.

Элина молча встает, кутаясь в плед и ежась. Я тушу оставшиеся угли, закрываю мангал и убираю остатки еды, чтобы из леса никто не пришел поживиться вкусненьким.

В домике прохладно. Я прибавляю отопления, проверяю, что окна закрыты, и достаю на всякий случай запасное одеяло.

— Можешь идти в душ первая, — говорю я. — Горячая вода должна быть, просто подожди немного. Бойлер работает, я проверял.

Она кивает и, не глядя на меня, идет в ванную, прихватив полотенце. Дверь закрывается, и через минуту слышится шум воды.

Я остаюсь один. Прибавляю еще немного отопления, сажусь в кресло у столика и смотрю на тени от тусклого ночника на стене. Мысли крутятся вокруг Элины. Вокруг того, что она сказала.

Она ведь знает, что между нами нет ни капли общей крови. Мы не брат и сестра и, если смотреть объективно, нам можно все. Но Ледышка предпочитает поддерживать легенду. Значит, не допускает и мысли… о чем? Я и сам стараюсь ни о чем таком не думать.

Я думал, что спасаю принцессу от дракона. Но, кажется, все совсем не так, и дракон в этой истории я, и не спасал он ее, а похитил.

Вода выключается. Через некоторое время Элина выходит. Волосы мокрые, щеки румяные от жара. Отельный халат ей слишком большой, волочится по полу. Домашние тапочки, в которых она сидела у костра, остались снаружи, и Ледышка снова босая.

— Твоя очередь, — говорит она таким тоном, что я фыркаю: становится ясно, что пока не вымоюсь, в постель меня не пустят. Мне из вредности хочется ее побесить, завалиться на кровать прямо в ботинках. Но я так давно не спал в приличном месте, что и сам не хочу спать в одежде, пропитанной дымом от костра.

Когда я прохожу мимо, наши взгляды на миг встречаются. Надо же: в глазах Ледышки уже нет холодного отчуждения. Ей словно нравится проводить время со мной. Еще бы она перестала врать о родстве.

Я захожу в душ. Горячая вода в накопителе почти закончилась, но так даже лучше, мне определенно надо остыть. Почему я не подумал, бронируя домик, что придется спать с Ледышкой в одной постели? Я бронировал самый дешевый, чтобы хватило на месяц, но если бы чуть подумал головой — взял бы с отдельным диваном.

Когда я выхожу, то вижу Элину, сидящую на краю кровати. Она задумчиво смотрит в окно на темный лес. Но выглядит совсем не расстроенной. Уютной, домашней, спокойной. Что ж, я хотя бы не сделал ей хуже.

Я собираюсь сказать что-то банальное и дурацкое вроде «пора спать», но все вдруг гаснет.

Воцаряется абсолютная темнота. Свет от торшера, огоньки гирлянд, индикатор на плите — все исчезает. Я почти физически ощущаю, как дом, совсем не сопротивляясь, начинает медленно остывать. Конечно, это всего лишь игра воображения, но без электричества нам придется несладко.

— Что случилось? — Голос Ледышки звучит напряженно, но страха в нем нет.

— Пробки выбило, наверное. Сейчас гляну вводной счетчик.

Я нащупываю в темноте телефон, включаю фонарик. Свет от вспышки выхватывает из мрака широко раскрытые глаза Элины. Она смотрит с такой надеждой и доверием, что я снова чувствую потребность принять ледяной душ. Но без электричества и воды не будет. В таких домишках все питается от сети.

Пощелкав тумблерами, я понимаю: дело не в нашем домике. Похоже, света нет во всем глэмпинге.

— Подожди здесь, принцесса, — говорю я. — Схожу на ресепшен. Кажется, авария.

Элина на секунду дергается, словно порывается идти со мной, но преодолевает мгновение слабости. Куда она пойдет ночью, по лесу, в отельных тапочках.

— Не бойся, до тропинки три метра, — успокаиваю ее я. — Только кажется, что мы в глухой тайге. Ты спала и не слышала, как в соседнем домике на репите час орали «Мама Люба давай, давай!».

Элина фыркает, когда я тоненьким голоском передразниваю нетрезвых любительниц лесного караоке.

Накидывая на ходу куртку, я направляюсь к главному корпусу. На всей территории глэмпинга кромешная тьма, ни единого огонька, только у некоторых домиков горят костры засидевшихся отдыхающих. Когда я прохожу мимо, повторяется один и тот же диалог:

— А у вас тоже света нет?

— И у нас.

Звезды над головой кажутся ослепительно яркими. Слышно где-то вдали сердитый гул генератора. Ресепшен — единственное место, где есть хоть какой-то свет.

За стойкой дремлет девушка-администратор. При виде меня она поднимается и зевает.

— Света нет, — говорю я на всякий случай. Вдруг она все проспала и не в курсе?

— Ага. Какие-то малолетки спилили дерево, и оно упало на провода. Электросети уже отправили бригаду, чинят. Обещают часа через три.

— Три?! А отопление?

Девушка вздыхает.

— Понимаю, что это неудобства, но генераторов для домиков нет. Приходите сюда погреться и попить чай.

— А номеров в корпусе нет?

Может, в большом здании будет теплее.

— Все заняты, к сожалению.

Я лихорадочно пытаюсь придумать, что делать. Вариантов немного: мерзнуть и надеяться, что все скоро починят. Спать в заведенной машине. Уехать. Развести костер и, как в древние времена, сидеть возле него всю ночь.

— Ну что? — спрашивает Элина, когда я возвращаюсь.

— Авария. Дерево упало на провода. Сказали, что часа через три починят, но до этого времени не будет ни света, ни воды, ни тепла. Собирайся.

— Куда?

Удивительно, весть о том, что мы остались в темноте посреди леса ее не испугала, а вот предложение уехать — да.

— Отопления нет. Не можем же мы мерзнуть.

— А… — Элина вздыхает.

Мне так ее жалко. И так не хочется прощаться с идиллией.

— Если не хочешь уезжать, можем поспать в машине.

— А мы можем просто остаться здесь?

— Холодно.

— Пока вроде ничего.

— Такие дома быстро остывают. Это же глэмпинг, они почти из картона. Ни утеплителя, ни нормальной изоляции. Даже летом полчаса без обогрева — и здесь дубак.

— Я всю жизнь на катке, — ее губы трогает легкая улыбка, — привыкла. А ты что, холода боишься?

— Я за тебя боюсь, — вырывается у меня.

— Эта вакансия занята моей матерью. Угомонись. Если через три часа не включат и сильно замерзнем — пойдем в машину.

Стыдно признаться, но я чувствую облегчение, когда понимаю, что слово «уедем» Элина не произносит совсем. Будь моя воля, я бы не вернулся даже если бы пришлось весь месяц греться у костра и мыться в речке. Не хочу думать о жизни, которая ждет меня, когда Ледышка оттает и вернется в свой роскошный мир.

Поэтому я делаю все, чтобы дожить до света. Беру все одеяла и пледы, бросаю на кровать. Задергиваю шторы, отрезая нас от роскошного вида на лес. Запираю дверь. Остается надеяться, что площадь домика слишком маленькая, и наших дыханий хватит, чтобы нагреть воздух. Хотя эта надежда и выглядит как соломинка.

Ледышка забивается в угол.

— Не прислоняйся к окну, — говорю я, — холодно будет.

Снаружи остаются только нос и два больших глаза. Она с любопытством наблюдает за тем, как я переодеваюсь в домашние штаны и ложусь.

— Что? — Я ловлю ее взгляд. — Тебе весело?

— Немного, — признается она. — Тебе не кажется, что нас преследуют неудачи?

Если вдуматься, она права. Мы оба какие-то бедовые.

Сначала я чуть не отъехал на парковке. А на нее напал парень заклятой подружки. Потом я влетел на бабки. А у нее слили видео с компроматом. Меня выгнал отец. На нее из-за меня напали коллекторы. Потом ее забуллили на шоу. И две вселенные схлопнулись в одной точке. Да так, что пол-леса обесточило.

— Кому расскажешь, не поверят.

— Как будто мы персонажи какого-то очень плохого ромкома, — подхватывает она.

— Ну не скажи. Тут тебе и спортивная драма, и похищение, и вынужденная близость.

— И потенциальное обморожение.

— И даже иногда обжорство.

Мы тихо хихикаем. Напряжение тает быстрее, чем тепло в доме. В этой кромешной тьме, в абсурдности происходящего есть что-то такое, что обычно запоминаешь на всю жизнь. Обычные моменты, которые становятся драгоценными крупицами прошлого, неприкосновенным запасом тепла, к которому обращаешься, когда становится совсем тошно.

— Вообще, мы всегда можем сдаться, — вдруг говорит Элина, уже серьезно. — Позвонить папе. Он пришлет водителя. Или доставку генератора.

— Или спецназ.

Я шучу, но Ледышка обдумывает мои слова на полном серьезе.

— Не думаю. Если бы он хотел, то уже бы достал нас из-под земли. Камер вокруг Ледового дворца понатыкано через каждый метр. Свидетелей куча. Машина каршеринговая. Даже если, скажем, папа не захотел обращаться в полицию, чтобы не усугублять ситуацию, он мог бы дать кому-нибудь в каршеринговой фирме взятку и отследить местоположение машины. Точнее, думаю, он так и сделал. Увидел, что машина стоит на парковке отеля. Позвонил сюда, расспросил сотрудников, убедился, что я в порядке, и спокойно ждет, когда кризис минует.

— Слабо верится, что он вот так спокойно принял то, что тебя в какой-то отель увез такой человек, как я.

— А я думаю, папа уже пожалел, что тебя выгнал. И просто решил посмотреть, к чему все приведет.

— А если бы я вернулся к прошлой жизни? И навредил тебе?

Элина на секунду задумывается.

— Ты не похож на того, кто обидит младшую сестренку. Скорее на того, кто выбесит.

— Эля… — говорю я тихо, и сердце начинает лупить по ребрам с такой силой, что, кажется, она его слышит.

— М?

Тело действует само, прежде, чем мозг успевает выдать стоп-сигнал. Я поднимаю руку, нахожу в темноте ее лицо. Провожу пальцами по щеке. Кожа холодная и нежная. Она замирает, не дыша. Я завожу руку за затылок и несильно сжимаю мягкие волосы, притягивая Ледышку к себе.

— Еще раз назовешь меня братом — сильно пожалеешь, тебе понятно?

Она едва успевает понять, что я все знаю. Потом я ее целую.