41 — Скажи "стоп"

Черт, я хотел это сделать очень давно. Наверное, с тех самых пор, как впервые ее увидел в больничной палате. Тогда я просто был зол на судьбу и считал, что красивые девушки, вешающиеся на меня, полагаются мне в качестве компенсации.

А потом она вдруг стала недосягаемой мечтой. Сначала запретной. Потом — мечтой из другого мира. Который мне закрыли. И вот сейчас я ее целую. Нежно, но настойчиво, не давая возможности начать сопротивляться.

Похоже, Ледышка и не собирается. Сначала она не отвечает, но не отстраняется и замирает. А потом ее губы начинают отвечать.

Это вряд ли честно и порядочно — пользоваться ее растерянностью и зависимостью от меня. Но когда это я был честным и порядочным? Мы целуемся в холоде, в темноте, под грубыми пледами, посреди рухнувшего мира. Поцелуй длится вечность и мгновение одновременно.

Ее губы мягкие и отзывчивые, они отвечают моим с трепетной неуверенностью и в то же время жадностью. В поцелуе нет ничего от нашей прошлой игры, от злости, от соперничества, от попыток выжить другого. Я отстраняюсь на секунду, чтобы перевести дыхание. Мы дышим в унисон часто и прерывисто. В темноте я вижу ее широко раскрытые глаза, полные потрясения.

— Марк, — шепчет она, и непонятно, что звучит в ее голосе: страх или мольба?

— Скажи нет, — говорю я хрипло.

А рука меж тем проникает под рубашку, поднимается по животу и накрывает грудь.

— И я отстану. Скажи «стоп».

Она не говорит, вместо этого продвигается ближе. Холодными пальцами проводит по моей груди и животу, но не решается спуститься ниже. Несмотря на внешнюю откровенность — я нашел в сети огромное количество ее фотосессий в нарядах разной степени открытости — Ледышка удивительно стеснительная наедине с парнем. А может, это только со мной?

Я притягиваю ее к себе, вжимаю в свое тело. Хрупкая, гибкая, дрожащая от холода и волнения. И снова целую ее. Глубоко и властно. Руками скольжу под ее майку, глажу по спине, вдоль позвоночника, обхватываю тонкую талию. Она вздрагивает от прикосновений, но не отстраняется, а, наоборот, выгибается навстречу, прижимаясь грудью к моей.

Элина послушно помогает мне стянуть с нее рубашку. В темноте я вижу только смутный силуэт, но чувствую все в разы ярче: шелковистость ее кожи, очертания ключиц, жесткие, напухшие от возбуждения соски. Я опускаю голову, целую ее шею, ключицу, грудь. Она стонет тихо, сдавленно, ее пальцы впиваются мне в волосы.

Я лихорадочно пытаюсь раздеть и себя, и ее, причем сделать это за считаные секунды, пока холод не пробрался в постель. И вот уже нет ни единого предмета одежды, который бы нас разделял. Я накрываю ее тело своим, чувствуя, как на миг она напрягается, а потом расслабляется и послушно разводит ноги, обвивая мою шею руками.

Осторожно, чтобы не сделать ей больно, я вхожу в нее. Она резко выдыхает, и тело на миг сжимается вокруг меня. Я замираю, позволяя ей привыкнуть. Потом она делает едва заметные движения бедрами — это все, что мне нужно.

Я начинаю двигаться, сначала медленно, потом быстрее, ловя ритм, который заставляет ее тихо постанывать в такт. В темноте все чувства обостряются до предела. Я ощущаю каждое сокращение ее мышц, каждый вздох, каждый трепет под моими ладонями. Ледышке недостает опыта, хоть она и пытается казаться спокойной и искушенной. Я вижу ее неуверенность, и это заводит меня еще сильнее.

Она приближается к оргазму, ее стоны становятся громче, отчаянней. Ноги обвиваются вокруг моих бедер, заставляя входить глубже. И когда Элина кончает с тихим, надрывным стоном, прижимаясь лицом к моему плечу, я чувствую, как что-то внутри меня…

Что-то внутри меня ломается. До сих пор я говорил себе, что мне не нужен ее мир, я проживу без него. Но одно дело отказаться от мира, другое дело — забыть о ней. О девушке, которая каждую минуту последних месяцев находилась у меня в голове…

Едва успеваю вспомнить, что мы совсем забыли о предохранении. И это совсем не тот финал близости, которого мне бы хотелось. Я откидываюсь на подушку и влеку ее за собой. Мы лежим, тяжело дыша, и не двигаемся. Ее голова лежит у меня на груди, и я чувствую, как бьется ее сердце — уже не так бешено, но все еще… Но все еще быстро.

Я накрываю нас одеялами, закрываю ее спину, стараюсь сохранить последнее тепло. В полной тишине слышен только шум ветра за окном и наше дыхание. Одно на двоих. Рассеянно перебираю ее мягкие темные волосы и невольно улыбаюсь. Если все сделать правильно, у нас впереди будет еще много ночей. И мы попробуем много того, что Ледышке определенно понравится. И растопит ее холодное сердечко.

Элина

Отопление дали. Я понимаю это потому, что за пределами постели уже не холодно. За окном уже не темнота, а яркие, почти слепящие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь хвою и играющие на деревянных стенах. Утро. Позднее, судя по свету. В постели я один.

Я сладко подтягиваюсь, и по телу разливается приятная ломота. Но совсем не от боли.

— Черт, — выдыхаю я и откидываюсь на подушки.

Марк знает, что мы не брат и сестра. Кто ему рассказал? Я надеялась, эта ложь позволит сохранить между нами дистанцию. Но все границы стерлись в один момент. И, естественно, я не сдержалась. Какая глупость, как же все это усложнило. Если папа узнает, он придушит нас обоих.

Но если отбросить все мысли об окружении, о том, как все было неправильно, и представление о том, как я пожалею о случившемся… Стыда нет. Есть только странная, спокойная радость. Я перебираю в памяти каждое прикосновение, каждый звук, каждое чувство. Как будто сердце вскрыли, вытащили оттуда горсть льда и налили туда что-то живое, горячее, пульсирующее. Это было самое приятное, что случилось со мной за последнее время. А может, и за последние несколько лет. Не из-за секса, хотя… теперь я знаю, что хорошего секса в моей жизни не было.

Я медленно сажусь на кровати. Повсюду валяется одежда. Я нахожу свою рубашку и штаны Марка, которые мне велики, приходится затягивать их до упора. Встаю. Тело слушается, хоть и немного… Немного ломит.

Сначала я подхожу к окну. Солнце такое яркое, что приходится щуриться. Лес сияет изумрудной зеленью после ночного дождя. И на поляне у мангала стоит Марк. Он что-то делает над разделочной доской. Медленно, спокойно, сосредоточенно. Мангал источает дым, и я почти наяву ощущаю запах чего-то вкусного, дымный.

Я стою и смотрю на него, пользуясь моментом, пока Марк не видит. На этого парня, который ворвался в мою жизнь, как ураган. Сначала он был просто идиотом, который вместо благодарности за спасение облапал меня в больничной палате. Потом — помехой привычной жизни. Конкурентом в борьбе за отцовскую любовь. Потом он стал спасением. А теперь… Кто он мне теперь?

И, как будто почувствовав мой взгляд, Марк оборачивается и машет мне. Обыденно, по-простому, словно ничего и не случилось. Мол, выходи. Он кивает на чашку с кофе, которая стоит рядом с разделочной доской.

Кофе — это прекрасно. Я вдруг понимаю, что ужасно голодна. Ночь вымотала меня.

— Проснулась, — говорит он, когда я выхожу. — Кофе будет через минуту. И яичница на углях. Со вчерашним мясом.

Я спускаюсь по ступенькам и подхожу к нему. Земля влажная под босыми ногами, но мне не холодно, возвращаться за тапочками в дом не хочется.

— Привет, — говорю я. — Отопление дали.

— Знаю, — отвечает Марк. — Я не стал тебя будить, чтобы ты немножко поспала в тепле. Ты всю ночь ко мне жалось, явно было холодно. Я почти собрался будить тебя и идти в машину, но потом включилось отопление.

Он наливает в медную турку воду из бутылки и ставит на решетку над тлеющими углями. В какой-то глубокой чугунной штуке уже аппетитно шкворчат яйца.

— Где ты всему этому научился? — спрашиваю я.

— Чему? — усмехается Марк. — Готовить яичницу?

— В том числе. Жарить мясо на мангале, делать кофе в турке на углях.

— Ты не хочешь знать, Ледышка, — отзывается он.

И я умолкаю. Совсем не подумала о том, что эти знания Марк мог получить во время бродяжничества. Мне становится его жаль. Но я заставляю жалость утихнуть и забиться в самые глубины сознания. Мужчины не любят жалость.

Я сажусь на бревно и смотрю, как поднимается пар из турки, как вскипает кофе. Смотрю на руки Марка, которые вчера так смело и нежно меня касались. На его сосредоточенный профиль. И чувствую не взрыв страсти, а нечто более глубокое и спокойное. Я вдруг понимаю, что чувствую себя… дома.

Эта мысль оказывает эффект, сродни ушату ледяной воды. Господи! Я чувствую себя дома. В дешевом домике, в котором ночую. В котором провела всего одну ночь. И занималась сексом с парнем, который был последним в списке кандидатов подходящих парней.

Кофе с углей оказывается на удивление вкусным. Крепким, горьковатым, с легкой дымной ноткой. Марк переливает его в две кружки, и мы пьем, сидя на бревнах, грея ладони о горячие стенки. Солнце уже пригревает по-настоящему, прогоняя ночной холод.

Потом Марк дает мне тарелку. В ней яичница, но не та, к которой мы привыкли, с идеально круглым желтком. Она немного невзрачная, перемешанная с кусочками вчерашнего мяса, желток растекся, а края немного подгорели. Но это самая вкусная яичница в моей жизни. К ней прилагается кусочек хлеба, поджаренный на той же решетке до золотистых полосок, смазанный сливочным маслом из крошечной банки.

— Господи, это круче, чем оргазм, — говорю я, закрывая глаза. — Невероятно.

— Вообще-то, немного обидно, — фыркает Марк.

— Прости, но яичница вне конкуренции.

— Это мы еще посмотрим, — с улыбкой обещает Марк, и я чувствую, как мои щеки заливает краска.

Если до этого момента я еще надеялась, что мы просто сделаем вид, что между нами ничего не случилось, то сейчас я понимаю, что случится и еще не раз. Если Марк не врет, то мы здесь на месяц.

Я доедаю последний кусочек хлеба, вымакивая им остатки желтка, и чувствую сытое, глупое счастье. Прямо как в детстве, когда папа водил нас на пикники в лес.

— Знаешь, — говорю я, облизывая пальцы, — если бы ты не был таким упрямым ослом, из тебя бы вышел отличный повар.

— А если бы ты не была такой заносчивой принцессой, то не восхищалась бы простой яичницей.

— Вообще-то, это комплимент твоим кулинарным талантам.

Я бросаю в него салфеткой, и он ловит ее в воздухе с такой кошачьей ловкостью, что я не могу не рассмеяться. Марк тоже улыбается.

— А это искренний комплимент или вскоре тебе станет мучительно больно за съеденные углеводы? — подкалывает он, но в голосе нет прежней язвительности. Только… тепло.

— Сегодня углеводы не в счет, — отмахиваюсь я с нарочитой небрежностью. — Сегодня день восстановления сил после холодной ночи.

Я поднимаюсь, чтобы отнести тарелки в дом, а Марк встает, чтобы сварить еще одну порцию кофе, и мы вдруг оказываемся слишком близко. Мои руки заняты тарелками, его — туркой и пакетом с молотым кофе, но мы, не сговариваясь, тянемся друг к другу, чтобы коснуться губами в легком поцелуе.

— А это будем считать один-один или моей победой? — улыбается гад.

— Твоей победой? — удивляюсь я. — Не льсти себе, это я тебя соблазнила.

— Тогда сегодня моя очередь, — горячо шепчет мне на ухо Марк, невесомо проходясь губами по шее, отчего кожа покрывается мурашками.

И именно в тот момент, когда я поворачиваюсь с пустыми кружками в руках, а Марк отходит к мангалу, из тени деревьев по аллее, ведущей от главной дороги, выходит папа.

Едва я вижу отца, мне сразу же становится стыдно. Его лицо бледное от бессонницы и напряжения, пальто помято, словно он надевал его наспех. Во взгляде нет никаких эмоций, и трудно понять, в ярости он или просто радуется, что наконец-то нашел. Я тут же задаюсь вопросом: а может, я была неправа? Может, все это время, пока я зализывала здесь раны вместе с Марком, папа и мама сходили с ума?

Папа быстро окидывает взглядом открывшуюся ему сцену: меня с грязной посудой, Марка с туркой над мангалом, горячие угли, остатки завтрака. Он останавливается шагах в десяти от нас. Тишина, которая вдруг наваливается вслед за его появлением, оглушает. Даже птицы в лесу будто замолкают.

Это галлюцинации, это должны быть галлюцинации. От усталости, от всего пережитого. Но увы, папа реален. Воздух вокруг него леденеет, хотя солнце продолжает припекать спину.

Марк выходит вперед, инстинктивно закрывая меня собой. Я чувствую, как он напряжен. Совсем некстати в голову приходит мысль, что вот так выйти вперед нужно иметь недюжинную смелость. Я не могу вымолвить ни слова. Кружки выскальзывают из ослабевших пальцев и с глухим стуком падают на землю. Кофейная гуща растекается темным пятном на зеленой траве.

Но папа не обращает ровным счетом никакого внимания. Его взгляд устремлен к нам. Он медленно, тяжело, будто каждое движение дается ему с огромным усилием, проходит мимо. Он идет к столу, опускается на одну из лавок. Складывает руки и поднимает на нас взгляд.

— Рассказывайте, — говорит он. Голос негромкий, но он разрывает тишину. В нем нет ни злости, ни осуждения. Только требовательность.

Я глотаю ком, который встал в горле, голос не слушается. Марк молчит, его челюсти сжаты так, что…

— Как ты нас нашел? — наконец выдавливаю я.

Папа негромко смеется, но веселье в его голосе совсем не чувствуется.

— Отследил машину каршеринга, — подтверждаю я свою догадку.

— Нет, Элина, — отвечает он. — Аккаунт Марка в каршеринге все еще привязан к карточке твоей матери. Мы в реальном времени наблюдали весь ваш маршрут. Единственная причина, по которой я приехал так поздно… это бюрократическая волокита с твоим шоу.

Я стыдливо опускаю глаза, а папа повторяет с тем же ледяным спокойствием:

— Рассказывайте.

— Что именно ты хочешь услышать? — спрашиваю я. Голос звучит хрипло, и в нем проскальзывает вызов. Защитная реакция.

В глазах отца я не вижу гнева. Пожалуй, никогда не видела. Никогда он не позволял себе злиться на меня. Но я вижу боль. Настоящую, глубокую, отцовскую боль. Он переживает за меня, не понимает, что происходит и как мне помочь. И от этого мне становится в тысячу раз хуже, чем от любой ярости.

— Все. Рассказывайте, — говорит он тихо. — Начиная с того, как ты исчезла со льда на глазах у тысячи человек. И заканчивая тем, куда вы пропали и чем здесь занимаетесь.

Его интонация не дает обмануть. Он видел наш поцелуй, видел нас за завтраком.

Я открываю было рот, но Марк меня опережает.

— Это я ее увез, — говорит он. — Они принесли плакаты на лед. С дерьмовым содержанием. Свистели, орали какие-то идиотские оскорбления. Я не удержался. Не успел придумать ничего лучше. Просто взял и увез подальше от прессы. Я думал, что они не оставят ее в покое, если она не исчезнет. Забронировал здесь домик и… в общем-то, все.

Он говорит сухо, не пытаясь оправдываться. И в его голосе мне чудится упрек отцу: «Ты меня выгнал? И ты ее не защитил? А у меня получилось».

— Это правда? — спрашивает папа, обращаясь ко мне. — Ты поехала добровольно? Это все, что меня интересует.

Я киваю, не в силах выговорить ни слова. Картины с того вечера вновь встают перед глазами и…

— Почему ты не позвонила? Не вызвала охрану? Не позвонила мне?

— Не успела. Все случилось так быстро. И Марк — единственный, кто оказался рядом в тот момент.

Папа снова смотрит на Марка.

— И что? Ты решил, что лучший способ ей помочь, — это похитить и спрятать в лесу? Без связи, без врачей… Заставив нас думать, что случилось что-то страшное?

— Я ее не похищал!

— Конечно, нет! Всего лишь воспользовался беспомощностью девчонки, которая находится в состоянии шока.

— Папа! — восклицаю я.

Оба мужчины резко оборачиваются ко мне. Слезы уже стоят в горле, но я их глотаю.

— Он мне помог.

— Но ты могла отправить хотя бы сообщение, чтобы мы с мамой не волновались.

— Я… забыла. — Наверное. У меня не было телефона.

— Вы оба, — строго произносит отец, — безответственные идиоты, которые не думают ни о ком, кроме себя.

Я виновато опускаю голову.

— Вы вообще осознаете, что творите? — спрашивает отец. — Таблоиды разнесут вас в клочья. «Падшая принцесса» и «криминальный любовник». Это я сейчас не из фантазии беру, это реальные заголовки, которые уже появляются в СМИ. И, естественно, они раскопали историю Марка. Раскопали, кто он и как связан с нашей семьей, раскопали и то, что ты не моя родная дочь, и еще миллион подробностей из нашей личной жизни. Вы могли хотя бы посоветоваться с пиарщиками перед тем, как устраивать этот перфоманс?!

Папа поворачивается к Марку.

— И на какие деньги вы тут живете?

— На те, что дал ты, — тихо говорит он. — И что я заработал.

— Честным трудом?

— Честным, — отвечает Марк.

Я смотрю на нашу поляну. На догорающие угли в мангале. На остатки завтрака. На домик, скрытый в лесной глуши. И понимаю, что не готова от этого отказаться. По крайней мере, не сейчас.

— Пап, — тихо прошу я, — не злись, пожалуйста. Признаю, мы поступили безответственно. Нужно было написать вам, что я в порядке. Но, если честно, сегодня… первый день, когда я чувствую себя хорошо. Я в безопасности, правда. Здесь хорошо, никого нет. Можно не читать новости, ни о чем не думать. И смотри! — Я бросаюсь к столу, на котором лежат остатки завтрака, и хватаю кусок хлеба, засовываю его в рот, а следом отправляю маленький кусочек масла. — Я ем. Нормально ем, не чувствуя вины за каждый лишний кусок хлеба.

Его взгляд немного смягчается.

— Вы — взрослые люди, — наконец говорит папа. — Я не могу запрещать вам или разрешать общаться друг с другом и заводить какие-либо отношения. Взрослые и не имеющие ни капли общей крови люди. Но мне хочется убедиться, что вы понимаете последствия, которые неизбежно последуют за тем, что вы творите. И я здесь не для того, чтобы судить вас. Я здесь как отец, который хочет убедиться, что его дочь в безопасности. И что человек рядом с ней понимает ответственность, которая на нем лежит.

Он поворачивается к Марку:

— Ты уверен, что готов? Потому что обидеть ее я тебе не позволю. И вместе с этим… тебе придется стоять против всего мира.

Марк криво усмехается, и в этот момент становится очень похожим на отца.

— Немного поздно спрашивать, Сергей Васильевич. Я уже встал против всего мира.

— Дай нам еще пару дней, — прошу я. — Мне нужно время. Я знаю, что разочаровала тебя и подвела, но…

— Ты не можешь разочаровать меня, Эльчонок, — ласково говорит папа. — Но я беспокоюсь и хочу знать, что с тобой все в порядке.

— Но можешь, пожалуйста, съездить в магазин и купить мне какие-нибудь кроссовки моего размера? А еще пижаму и пару футболок. И… — Я начинаю мечтать о том, как вечером мы снова включим фильм на проекторе и будем сидеть у костра. — И еще несколько бутылок сухого шампанского, клубнику, шоколада и какой-нибудь классный фруктовый торт.

Марк

Пока Элина говорила, защищая меня и выпрашивая для себя еще несколько дней в домике, я смотрел на лицо отца. И мне было стыдно за то, что я заставил его нервничать. Конечно, он сходил с ума все это время. Нет, Элина была права: он прекрасно знал, где мы находимся. Вот только он мне не доверял. И не верил, что его дочь будет в безопасности со мной.

— Сергей Васильевич, — начинаю я, и голос звучит хрипло, — я должен вам рассказать. Знаю, что это не имеет значения и что я в любом случае виноват. Но все, что случилось, — совсем не то, чем кажется.

Отец выпрямляется и буравит меня взглядом, но не перебивает.

— Никаких долгов у меня не было. Никогда, — с трудом произношу я. Рассказывать об этом непросто. Это мои ошибки, и никто не любит признаваться в них. — Это были долги Андрея. Он позвонил мне из тюрьмы. Сказал, что влип, что ему грозит расправа. Попросил помочь. Я действительно должен был ему, но не деньги. Это был скорее… моральный долг.

Я делаю паузу. Элина смотрит на меня, ее глаза широко открыты, и она ловит каждое слово.

— Когда умерла мама, я сбежал из дома, чтобы не попасть в приют. Мне не хотелось отправляться в детский дом. Я подумал, что проще будет перекантоваться где-то годик до совершеннолетия, и сбежал. К Андрею, давнему приятелю. Он меня принял, дал крышу над головой и дал возможность заработать. Я… не скажу, что не знал, чем именно занимаюсь. Но это казалось мне… невинной работой. Я забирал деньги у разных фирм, которые крышевала банда, в которой Андрей состоял. Когда их накрыли, у меня получилось не попасться. Андрюха мог меня сдать, но не сделал этого. И я действительно обязан ему своей свободой.

Поэтому, когда он позвонил, я не смог отказать. Я продал машину, чтобы собрать для него деньги. Чтобы ему сохранили жизнь. И когда они захотели больше, сказал, чтобы не лезли в мою жизнь. Я не знал, что они используют Элину, чтобы надавить на меня. Я не хотел у вас воровать. Думал, расплачусь с ними и навсегда забуду о прошлом. А что касается того, что я не рассказал… это не потому, что я собирался тянуть из вас деньги. Просто не хотелось признаваться, что ради выживания мне приходилось идти на подобное.

Делаю паузу и качаю головой. Потом продолжаю:

— Я не оправдываюсь. Я виноват. Виноват в том, что связался с ними. Виноват в том, что не рассказал о шантаже. Виноват, что из-за моих старых косяков Эльке пришлось пережить этот ужас. И вы были совершенно правы, когда выгнали меня. Вы защищали свою семью. Но мне просто хочется, чтобы вы знали: я ничего не крал.

Вот и все. Рассказал. Теперь остается только приговор.

Отец молчит, долго. Потом поднимается и медленно подходит ко мне и останавливается в нескольких шагах.

— То, что тебе приходилось делать для выживания, — несомненно неправильно. То, что ты вырос в подобных условиях, — это печально. Но то, что ты не рассказал мне о том, что прошлое тебя настигло… очень и очень плохо, Марк.

— Я не мог, — вздыхаю я. — Не верил, что вы поможете. И думал, что вы увидите в моем прошлом подтверждение всех стереотипов и выкинете на улицу, едва услышите, что я был связан с криминалом.

— А сейчас почему рассказал?

Я перевожу взгляд на Элину. Она стоит бледная, но смотрит на меня не с осуждением, а с сочувствием.

— Потому что в вашей власти увезти Элину отсюда, а я не хочу оставаться один, — честно признаюсь. — Я… — Отвожу взгляд. — Я разберусь с Андреем сам. Это моя проблема. Я не позволю им больше приблизиться к Элле. Дайте мне шанс это доказать. Я не претендую на место в вашей семье. Просто не хочу, чтобы вы считали меня конченым подонком.

— Доказывать будешь, — говорит отец. — Конечно, будешь. Это теперь твоя основная обязанность. Не надейся, что вот так все станет нормально, и я брошусь в твои распростертые объятия. Но… доказывать будешь так, как я скажу. А не так, как в твоей дурацкой голове придумалось. Отныне я хочу, чтобы ты сообщал моей службе безопасности, если эти типы снова выйдут на связь. Если тебя начнут… прессовать снова, я хочу об этом узнать в ту же минуту. Тебе понятно, Марк?

— Да.

— Хорошо. Эля, ты услышала полную историю. Ты уверена, что готова остаться здесь с ним?

— Да, пап, — эхом откликается она. — Я уверена. Всего несколько дней, пожалуйста. Мне нужно прийти в себя.

— Хорошо. — Отец поднимается. — Значит, остаетесь. Но не на месяц, не рассчитывайте на такую милость. На неделю максимум, а потом оба — домой. Это называется компромисс.

«Домой». Это слово вряд ли может относиться ко мне, но внутри все трепещет, когда я его слышу.

Он окидывает взглядом поляну, мангал, остатки завтрака и хмыкает.

— Ну, раз уж я здесь, а вы прямо погибаете без кроссовок и шампанского… Давайте доедем до нормального магазина и разживемся там приличной едой. Заодно шашлыком меня покормите, потому что я уже сутки не спал.

Мы оставляем Элину в домике, а сами идем к парковке, где уже стоит знакомая Tesla Cybertruck. Ближайший супермаркет в соседнем городке, и до него полчаса хода.

Такое чувство, что Сергей Васильевич не верит, что мы сдержим слово, и закупает продукты не на неделю, а на месяц. Мясо, маринад, овощи, хлеб, зелень. Вино. Какие-то крема для Элины.

Мы заезжаем в магазин за кроссовками, пижамами и футболками для нее. А в конце, уже стоя у кассы, Сергей Васильевич берет с полки пачку презервативов и бросает поверх всех покупок.

— Считаете меня подонком? — спрашиваю я.

— Считаю себя идиотом, — откликается отец. — Привести взрослого красивого парня в дом, где живет чемпионка мира по фигурному катанию — что могло пойти не так? Естественно, гормоны взяли свое. И вы друг другу понравились. Не скажу, что я в восторге, но я достаточно долго воспитываю детей, чтобы понять: спорить бесполезно. И если я вам запрещу, то сделаю только хуже. Остается надеяться только, что этот роман затихнет сам собой. И что вы не наделаете внуков. Только, Марк, пожалуйста, постарайтесь не попасться в прессе. Нам хватит одного скандала.

Когда мы возвращаемся, Сергей Васильевич помогает перегрузить продукты в домик, обнимает и подходит ко мне.

— Значит так. Каршеринговую машину я забираю. Там, во-первых, накопилась приличная сумма за аренду, и надо бы ее уже вернуть. А во-вторых, возвращаю тебе «Теслу».

Он протягивает ключ-карту от машины.

Это выглядит не просто как жест доброй воли, а как приглашение вернуться в тот мир, который казался мне потерянным навсегда. Я не уверен, что к этому готов. Но беру карту и киваю.

По крайней мере, ради Ледышки стоит попытаться.