42 — Сейчас согреемся

Элина

Утром я думала, что это была лучшая ночь за последние годы. Но ошибалась. Лучшая ночь получилась сегодня. Хотя после приезда отца мы с Марком не решились даже коснуться друг друга. Пусть папа и уехал, но все же.

Мы снова устроили кинотеатр в нашем крошечном саду. Я напилась вина, наелась до отвала торта, посмотрела дурацкий фильм и уснула, свернувшись клубочком под теплым одеялом.

А сейчас я просыпаюсь от легкого прикосновения к плечу. Открываю глаза и вижу ту же глубокую уютную темноту, которую нарушает только слабый свет луны, пробивающийся сквозь шторы.

— Эля, проснись, — шепчет Марк.

— Чего? — бормочу я, сонно протирая глаза. — Который час?

— Четыре. Вставай, оденься потеплее, пойдем гулять.

— Ты в своем уме? Гулять сейчас? В лесу? — Я тяну одеяло выше к подбородку. От одной мысли о том, чтобы вылезти из теплого кокона, меня передергивает.

— Именно сейчас, когда нормальные люди спят. случаются самые интересные вещи.

Что-то в его тоне не оставляет места для возражений. Да и признаться, внутри шевелится любопытство.

Я сдаюсь. Сбрасываю одеяло и, стараясь не обращать внимания на взгляд Марка, скользнувший по моим ногам, натягиваю джинсы и толстовку. Кроссовки, купленные отцом, оказываются практически впору, разве что немного велики.

Мы выходим за пределы территории домика на мягкую пружинистую дорожку из хвои и мха. Тропинка узкая, едва заметная в темноте. Она ведет куда-то в глубь леса, петляя между огромными силуэтами сосен. Марк включает фонарик на телефоне, но светит не под ноги, а куда-то вперед, выхватывая из мрака причудливые коряги, камни и внезапно возникающие паутинки, сверкающие как серебряные нити.

Я иду за ним, крепко держа его за руку и чувствуя странное волнение. Страха нет, но есть ощущение нереальности. Будто мы выпали из времени и пространства. Здесь, в этом ночном лесу, не существует ничего из прошлой жизни. Только тяжелое дыхание, свежий воздух, шуршание под ногами, далекий крик неведомой ночной птицы и тепло его ладони.

Мы идем минут десять, и вдруг лес неожиданно расступается. Перед нами оказывается круглое, почти идеальной формы озерцо. Такое крошечное, что больше похоже на лужу. Его поверхность — гладкая, как стекло, — отражает полную луну и рассыпанные вокруг нее звезды, создавая иллюзию, что под ногами — еще одно перевернутое небо.

— Вот, — говорит Марк, отпуская мою руку. — Хотел тебе показать.

Я подхожу к самому краю озера и замираю, глядя на черную зеркальную гладь. Воздух здесь еще холоднее, от воды веет сыростью. А вокруг царит абсолютная тишина.

— Как ты нашел это место? — спрашиваю я шепотом, боясь нарушить чары.

— На ресепшене рассказали, посоветовали прогуляться.

— Красиво, — улыбаюсь я.

Мы сидим на берегу до тех пор, пока постепенно края неба на востоке не начинают светлеть. Сначала едва уловимо — тонкой сиреневой полоской. Затем она разливается, пронизывая черноту. Звезды гаснут одна за другой, луна бледнеет, а озеро начинает медленно оживать, впитывая краски. Теперь оно — не отражение ночи, а… часть зари.

Когда первый луч солнца касается нас, Марк поворачивается. Он смотрит на меня изучающе долго. Потом его взгляд опускается на мои губы, и я чувствую, как что-то внутри сжимается и тут же расправляется, словно высвобождая птицу.

Я надеюсь, что он хочет меня поцеловать. Но Марк почему-то просто спрашивает:

— Холодно?

Я качаю головой:

— Нет. Во мне сейчас горит огонь.

Он медленно, будто давая мне время отпрянуть, проводит большим пальцем по моей щеке. Кожа под его прикосновением горит.

Я не отстраняюсь. Марк наклоняется, его губы касаются моих. Сначала осторожно, потом уверенней. Глубокий, медленный, бесконечно нежный поцелуй растворяет последние остатки холода внутри. Я отвечаю ему, запуская пальцы в его короткие колючие волосы, притягивая ближе. Мы целуемся под восходящим солнцем на краю озера, которое теперь сверкает, как расплавленное розовое золото. Воздух вокруг нас теплеет с каждой секундой.

Он отрывается от моих губ, его дыхание обжигает шею. Я откидываю голову, подставляя шею его губам, и сама начинаю расстегивать его куртку, а потом — стягивать свою толстовку. Холодный утренний воздух обжигает кожу, но ладони Марка, скользящие по ткани рубашки, по моему телу, сжигают его дотла.

Одежда падает на влажный мох. Мы помогаем друг другу избавиться от нее. Движения немного торопливые, но полные трепетного нетерпения. Марк снимает с меня последнюю преграду, и я стою перед ним на рассвете, полностью обнаженная, чувствуя на коже его взгляд.

Он подхватывает меня на руки. Я обвиваю его ногами, чувствуя, как он возбужден, и прижимаюсь к нему всем телом. Марк делает несколько шагов и входит со мной в озеро. Вода ледяная, обжигающая. Я взвизгиваю, впиваясь ногтями ему в плечи, а Марк смеется низко и идет глубже, пока вода не доходит ему до пояса.

— Сейчас согреемся, — обещает он, и его губы снова находят мои.

Холод уже почти не чувствуется. Есть только его руки, держащие меня, его тело — напряженное и твердое между моих ног, его дыхание, смешанное с моим.

Марк медленно входит в меня, и контраст горячего проникновения и холодной воды вокруг кажется невероятным. Все усилия уходят на то, чтобы просто держаться, и я позволяю ему полностью контролировать движения и толчки, отдаюсь этому процессу целиком и полностью.

Я запрокидываю голову, глядя, как солнце поднимается выше, пробиваясь сквозь кроны сосен длинными косыми лучами. Каждая клеточка тела поет. Я сжимаю его внутри себя и чувствую, как он теряет контроль. Как движения становятся резче, глубже, отчаяннее.

Марк прижимается лбом к моему плечу, и его тело напрягается в последнем мощном толчке. И я следую за ним, падая в бездну наслаждения.

Марк не отпускает меня, пока мелкая дрожь в наших телах не утихает. Вода вокруг успокаивается. Наконец он выносит меня на берег. Я прижимаюсь к его груди, слушая, как бешено, постепенно замедляясь, стучит его сердце. Никто из нас не говорит ни слова. Они сейчас лишние, только разрушат эту хрустальную тишину.

Я закрываю глаза, чувствуя на коже его ладонь, медленно, лениво поглаживающую спину. Мы лежим так, согретые солнцем и друг другом, а где-то далеко, за лесом, просыпается остальной мир.