Глава 35

Существует такое укоренившееся мнение о том, что когда имеешь что-то важное, ты этого не ценишь. Странно, не правда ли? Но это касается множества вещей, к которым мы привыкли. Материнские объятия, забота отца, бабушкины пирожки, искренние улыбки друзей — и та самая, настоящая, живая, согревающая душу любовь. Конечно же, сейчас я говорю о любви. Своей к Демьяну. Ведь не было ни единого дня, когда бы я воспринимала его как данность. Словно нечто само собой разумеющееся. Нет, никогда. Напротив, я радостно ловила и трепетно берегла внутри себя то чувство — светлячок счастья. Что-то такое неотъемлемое, живое и абсолютно волшебное.

И я до ужаса боялась потерять это чувство, когда Демьян уедет и между нами будут километры. Слово-то какое — «километры». Короткое такое слово, ничего в себе не хранящее, однако если подумать о нём больше… Сколько оно содержит в себе? Разлуки, встречи, слёзы счастья и отчаяния, множество сказанных слов и тех, которые не пришли в голову в моменте, но так остро нуждались быть громкими. Произнесенными быть. Но только в глаза, а не сквозь экран. Сказанные между дрожания губ и тихий шёпот, ведь именно шёпот — самая громкая интонация любви.

Я стояла в аэропорту и снова и снова повторяла себе, что мы выдержим. «А если не выдержим, — думала я, — зачем тогда такая любовь? Вот и проверим свои чувства».

Но всё это было ради самоуспокоения. Внутри меня царила беспомощность. Мной владело бездействие. А я всем нутром ненавидела происходящее. Принятие — чуждое, неискреннее — возникло лишь потому, что я так не хотела отпускать Демьяна.

С кукольной улыбкой на лице я наблюдаю, как Лада Борисовна целует сына в щёку, как в третий раз хлопает его по плечу Роман Давидович, и изо всех сил сдерживала слёзы.

«Ненадолго. Полгода — это ненадолго».

Демьян бросает взгляд на часы и сдержанно говорит родителям:

— Я хочу попрощаться с Ундиной.

И категоричность в его глазах предупреждает почти сорвавшиеся с языка слова его отца о том, что я не часть их семьи. Об этой возможной колкости говорят недовольные взгляды, которые замечаю я, но не Демьян. Потому что он, не теряя времени, уже направляется ко мне.

«С Ундиной»… Это впервые, когда он сказал так при них. Им лично.

— Не сдерживайся, моя русалка. Я тоже буду скучать по тебе, — говорит перед тем, как его рот накрывает мой.

Языки сплетаются, и я, полная чувств, эмоционально всхлипываю, не отрываясь от любимого. Безудержно. Как он и просил.

— Люблю тебя… Так сильно люблю… — прижимаюсь губами к тонкой коже на шее. Демьян ласкает мою щёку, целует жадно, прижимает крепко и нежно лелеет.

Никому из нас не хочется расставаться, и один Господь только знает, кому из нас сейчас труднее.

— Держись, Маша. Если что-то понадобится — сразу звони, в любое время. Я предупредил родителей, связался с несколькими пацанами — они приедут сразу же, когда нужно будет.

А вот это точно лишнее. Мне хочется сказать, что я точно-точно справлюсь, и ему незачем переживать, но Демьян, будто предугадывает это. Мягко, но упрямо качает головой.

— Я должен заботиться о тебе. Мне это нужно. Не сопротивляйся, Маша.

И я киваю. Конечно, соглашаюсь, ведь… Мне тоже нужна его забота, как и возможность заботиться о нём самой.

— Будет так трудно… — вырывается у меня вопреки тому, что я совсем не собиралась ворошить очевидное — то, что нам обоим и так ясно.

— Мы справимся. Как тогда. Вместе против мира, да? — он до сих пор держит меня в защищённости — в своих руках.

— Всегда.

Я поднимаю голову и кончиками пальцев прохожусь по любимому лицу. В который раз высекаю эти черты в собственной памяти — будто мне и вправду мало того, что их уже невозможно вытравить. Но я рисую — красками из нежности и любви — по резким скулам, своенравному лбу и устам, от которых узнала и наслаждение, и резкость. Он такой разный, такой неповторимый. Мой Демьян.

Он снова целует. Зарывается сильными тонкими пальцами в мои волосы, поддерживая талию, ведь держаться становится всё сложнее. И я цепляюсь за него, пью его дыхание, впитываю прикосновения… Мы любили друг друга всю ночь, не отрываясь, но, кажется, нам обоим этого слишком мало.

Это «мало» критически давит на меня, когда наступает тот самый момент, который нам нужно отпустить. Греет мысль, что это не навсегда, но…

Никто из нас не видит будущего.

Демьян целует меня напоследок, до боли, поддерживая мой затылок. А я прижимаюсь к его телу, не в силах выдержать шквал нежелания быть порознь.

Он запечатлевает поцелуй на моём лбу. Долгий. Интимный и трогательный. Не сексуальный, а родной. Тот, что заставляет чувствовать совсем иную дрожь.

— Я люблю тебя. — Говорит в последний раз, глядя прямо в глаза.

А потом уходит, не оборачиваясь.

Демьян больше не подходит к отцу или матери. Я — последняя, с кем он попрощался. Держусь взглядом за его фигуру, пока она совсем не исчезает.

— Не переживай, Машенька, — говорит мне Лада Борисовна, — если это действительно настоящая любовь, она всё выдержит.

Я ничего ей не отвечаю. А что говорить? Убеждать? Доказывать? Зачем?

Лесовские везут меня домой. И пусть я понимаю, что Демьян не позвонит сейчас — просто потому, что в самолёте это невозможно, — но всё равно сжимаю телефон в руках всю дорогу.

С его родителями мы прощаемся, как только машина заезжает во двор. И, честно говоря, я рада выдохнуть.

Поднявшись к нам, в пустую, совершенно тихую квартиру, раздеваюсь и, не приняв душ, падаю на кровать.

Она пахнет нами.

Им.

Погружаюсь в Демьянову подушку, лежа на его половине кровати, укутавшись в его половину одеяла. Создаётся иллюзия, что Демьян на кухне или в душе и вот-вот придёт, чтобы лечь и заграбастать меня в объятия.

Здесь всё — наше. А я одна.

Эти мысли, казалось бы, сопровождают меня и во снах, ведь когда я просыпаюсь утром, моё лицо мокрое от слёз.

Демьян, я так сильно скучаю…