16 глава

— С Новым годом, Стелла! — Эмин поздравляет по телефону и замолкает, а я смотрю в темное окно, прислушиваясь к тишине дома. Хозяева уже полчаса назад ушли спать, Аленка, посидев возле меня минут десять, поняла, что настроения идти гулять с незнакомцами у меня нет, и ушла к Ваське, к своему жениху. Я не обижаюсь, скорей радуюсь своему одиночеству.

— С Новым годом, Эмин! — и тоже молчу, вслушиваясь в его дыхание. Кажется, что больше нечего сказать, банальные фразы, типа пожеланий, мы не произносим, считаем их глупостями, но почему-то никто из нас двоих не спешит сказать: «Пока» — и разъединиться.

Кажется, что Эмин в эту минуту такой же одинокий, как и я, но это лишь мои домыслы, да и разве человек с Кавказа бывает одинок, когда дом полон родни? Нет, это я в этом мире совсем одна: без братьев и сестер, без настоящих родственников, к которым могла бы приехать на праздники. Смахиваю одинокую слезу со щеки.

— У тебя все хорошо? — осторожно спрашиваю, водя пальцем по стеклу, вырисовывая невидимые узоры.

— Нормально. Как обычно много чужих и своих дел, забот, хлопот.

— Тебе бы отдохнуть.

— Кто мне даст отдохнуть, — иронично хмыкает в трубку. — Тут и дня не могут прожить без моего заключительного слова. Иногда так хочется все послать к чертовой матери, — неожиданно откровенничает Эмин, а я улыбаюсь, радуясь этой первой попытке открыться мне. Ощущение, будто между нами тронулся лед его отчуждения и отстраненности.

— Так пошли…

— Не могу, слишком долго все тащу на себе. Я сам себе потом не дам житья, если кто-то из-за моего порыва пострадает.

— Ты слишком правильный и обязательный, — «В отличие от твоего брата», — зло подумав о Булате, вновь цепенею, не двигаюсь, не позволяю кошмарам завладеть мною во время общения с Эмином. Для меня очень важен этот разговор, не хочу омрачать его мыслями о человеке, переступившем все нравственные границы.

— Наверное, в этом мое наказание.

— Точно не награда.

— У медали всегда две стороны.

— Эмин… — задерживаю дыхание, собираюсь с духом. — Ты приедешь в Москву?

— В Москву? — переспрашивает, слышу, как наливает что-то в стакан. — Нет.

— Ну, и правильно, — я не расстроена, меня не задевает такой категоричный ответ, только отчего-то слезы текут по щекам в два ручья. Закусываю губу, прислоняясь лбом к оконному стеклу.

— Действительно, так будет правильно, — глухо соглашается с моими словами. Вновь молчим, жадно вслушиваемся друг в друга. Сердце колотится, а слух напряжен, пытается уловить малейшие изменения на другом конце провода. Вот задерживает дыхание, кажется, выдыхает воздух сквозь зубы. Я делаю вздох через открытый рот, Эмин вроде не дышит. Это напоминает игру влюбленных подростков, когда разговор не клеится, а отключаться не хочется.

— Эмин! — слышу на заднем фоне женский голос. — Сколько можно тебя ждать?

— Иду! — в сторону кому-то отвечает. — Мне пора, — это уже мне, в голосе мерещатся нотки сожаления.

— Да, слышу, мои пять минут уже на исходе. Спасибо, что позвонил и поздравил!

— Не хворай! Еще позвоню через пару дней. С Новым годом еще раз! — торопливо, как-то смазано прощается. Я не позволяю себе обижаться, но обида рвется наружу, мне почему-то до зубного скрежета хочется именно в эту минуту услышать от него что-то этакое, сказанное только для меня, не шаблонное.

— И тебя так же! — бодро подхватываю прощание, сбрасываю вызов и перестаю улыбаться. Во время разговора показалось, что Эмин чувствует мое состояние и будет искать его причину, а я еще не готова делиться своими душевными тревогами.

Иду на кровать, ложусь на покрывало, не раздеваясь, натягиваю половину на себя. Лежу неподвижно, прислушиваясь к себе, к окружающему миру. Спать не хочется, думать тоже, но мысли все же заполняют голову.

Физически я почти пришла в себя: не так уж сильно Булат меня избил, синяки сошли с тела, губа почти заживала, к концу новогодних каникул внешне буду выглядеть как обычно. А вот внутри… Не могу пересилить свои страхи. Здесь в деревне в первый день шугалась каждой тени за спиною, но постепенно успокоилась, зная, никто и пальцем не тронет, но страх уже живет со мною, как постоянный спутник. Никак не получается придумать способ избавиться от Булата. Только одна нормальная мысль осенила недавно: попросить Гену меня отвозить-привозить домой и на работу, иногда по магазинам, выполняя функции и охранника, и водителя. Нанимать еще и телохранителей не вижу смысла, не такая уж я важная птица.

Также поняла, нужно с кем-то поговорить. Мне необходим просто один разговор в одностороннем формате, то есть монолог, советов и разбора полетов не требуется, я осознаю, что в случившемся моей вины нет.

К психологу не хочу обращаться, не представляю, как чужому человеку буду выворачивать душу, рассказывать о своем унижении. У меня прямо стоит барьер на поход к специалисту. Близких подруг в Москве, которые поддержат, будут держать язык за зубами и сохранят мою тайну, не имеется. Нет, таких людей у меня точно нет, те, что есть, едва узнав об изнасиловании, разнесут повсюду, еще и приукрасят. И данный слух может навредить репутации семейного бизнеса, а этого я никак не могу допустить.

И кому я сейчас могу довериться? Правильно, Алене, которой хочется открыться, поделиться и самым радостным, и самым ужасным, что произошло в жизни. Остается только самой созреть на душераздирающий разговор и постараться рассказать все объективно, не приукрашивая и не скрывая правду.

***

Две недели пролетели как один день, даже несмотря на то, что каждые новые сутки были похожи на предыдущие. Даже фильм такой посмотрела — «День сурка». Кажется, за эти каникулы ознакомилась со всеми новогодними фильмами отечественного и зарубежного производства.

Жизнь в деревне имела свои прелести: тишина, я даже глохла первые дни от отсутствия звуков вокруг, постоянно озиралась в удивлении. В столице такого нет, даже птиц не услышишь, а тут словно в сказке. Я стала долго и много гулять, жадно вдыхая свежий морозный воздух, от которого розовели щеки и перехватывало дыхание. Еще прелесть этих каникулах в том, что здесь у меня проснулся зверский аппетит: ела столько, сколько, наверное, в своей жизни не ела. Правда, потом меня клонило в сон, в чем себе не отказывала, но насильно просыпалась по будильнику, иначе превратилась бы в мишку в зимней спячке.

Иногда открывала электронную почту. Все срочные рабочие вопросы в праздники решались через Эмина, мне присылали лишь копии писем, дабы была в курсе происходящего на работе. В социальные сети заходила без интереса, читала сообщения, а-ля подруги спрашивали, где тусуюсь, в какой стране нахожусь и почему с прошлого года нет ни одной новой фотографии на личных страничках. Ни одна не получила от меня ответа, было плевать, если они обидятся, увидев, что вопросы прочитала, а ответить поленилась. Или назовут в спину «сукой», «выскочкой», «стервой», пошлют в мой адрес «ласковые» словечки.

Листаю Инстаграм, лента заполнена новогодней тематикой. Вбиваю в поисковике тэг «#семья». Хочется посмотреть милые, уютные фотографии семейной идиллии. Сразу же появляется калейдоскоп счастливых лиц, некоторые заставляют улыбнуться, даже тихо посмеяться. Тут натыкаюсь на фото с выписки из роддома. Не знаю, какой черт меня дернул в разнообразии ленты зацепиться взглядом именно за эту фотографию, но нажимаю и перехожу на аккаунт. Он в открытом доступе у какой-то девушки из Чечни. Данное событие выставлено в карусели, смотрю каждую фотографию, только на последней палец замирает над экраном, читаю подпись «Забираем наследника Умаевых» и комментарии с кучей радостных смайликов и пожеланиями здоровья малышу. Еще на незнакомом мне языке что-то радостное шлют автору поста, если верить рядом стоящим смайлам. Фото выставлено четыре дня назад.

Смотрю прямо в глаза Эмину. Он стоит по центру, не улыбается, не проявляет никаких эмоций, в отличие от окружения, а ведь толпа собралась внушительная. Чуть ниже нахожу ролик и понимаю, что не стоит его смотреть, рвать себя на части, но перебороть желание все увидеть своими глазами уже не могу.

Музыка без слов с восточным мотивом. Много машин, все улыбаются, профессиональный фотограф фотографирует, а видеооператор это фиксирует. Среди встречающих как старшее поколение, так и молодое, впечатление, что родился очень-очень важный для этих людей человек. Тут камера выхватывает подъезжающий джип. Сжимаю зубы, когда вижу, как из него выскакивает Булат с широкой улыбкой, судя по виду, совесть его не мучает и обо мне он совсем не думает. Из машины выходят еще трое: двое незнакомых мне мужчин и один, из-за которого я судорожно сглатываю. Эмин совсем не смотрит в камеру, не улыбается, сдержан на эмоциях. Только когда к нему подходит какая-то женщина, на губах появляется еле заметная улыбка. На фоне всеобщей радости его сдержанность и холодность очень сильно бросаются в глаза. Медсестра выходит из выписной комнаты вместе с Аминой, все подходят к ним, а он на секунду зависает, пока его кто-то не подталкивает.

Амина сияет. Мне даже через экран мобильника больно смотреть на счастливую девушку. Ее улыбка неискусственная, невымученная, она реально счастлива, Эмин…Эмин никак не проявляет своего отношения к такому трепетному событию, как первая встреча отца и сына. Мельком взглянув на ребенка в своих руках, выдавливает скупую мужскую улыбку, терпеливо сносит всю суету вокруг. Ролик заканчивается, когда все рассаживаются по машинам, и в небо выпускают много-много разноцветных шаров.

Со злостью швыряю телефон на подушку. Кусаю губы и невидящим взглядом смотрю в окно. Обнимаю себя за плечи и тру их ладонями, будто мне холодно. Не смею плакать, но ком стоит в горле, мешая дышать, глаза щиплет от слез, словно только что резала лук.

Звонит мобильник, вздрагиваю, очнувшись от своих мыслей. Вытягиваю шею и вижу, что это Эмин. Каждая буква его имени раскаленным железом впечатывается в сердце, навсегда, насовсем, хочу этого или нет. Он во мне, он всегда будет со мною: в моих мыслях, в моем воображаемом будущем, где нет никаких рамок, причин и моралей, где есть только мы с ним и мы вместе.

Звонок смолкает, через пять минут опять звонит. Вновь Эмин. С неохотой беру в руки телефон. Будет трудно с ним разговаривать сейчас, эмоции еще не улеглись, хочется высказаться, придраться, кинуть ему претензии, но все равно не имею права, мне больно от того, что тот, кто так мне нужен, запретен, не мой!

— Алло.

— Привет, — голос с хрипотцой, до боли в пальцах стискиваю несчастный мобильник, грозясь его раскрошить в своих руках. Держись, Стелла! Держись! Не сорвись только при нем.

— Привет.

— Как праздники?

— Обычно, — смотрю на ковровый узор на стене, смахиваю слезы. Когда, черт подери, я перестану плакать из-за этой семейки??? Почему от одного сердце заходится в волнении, а от другого трясется в страхе? Когда смогу спокойно выдохнуть и перестать чего-то ждать?! Бог посылает испытания по зубам, видимо, у меня слишком крепкие зубы, раз Бог решил испытать по всем фронтам.

— Ты какая-то грустная, что-то случилось? — хочется заорать на него за это лживое сострадание, грубо сказать: «Тебе какое дело», — ему ведь все равно, что моя жизнь похожа на мир после 45 года: все разрушено, нужно составлять план пятилетки, дабы что-то восстановить для нормальной жизни.

— Все нормально, устала просто. На улице снег, а у меня, видимо, давление, — откровенное вранье, давления нет, а вот слабость, тошнота, боли в груди беспокоят уже несколько дней. Неприятные мысли, как тараканы, закрадываются во все щели, но Эмину об этом не стоит знать, самой нужно решать свои проблемы.

— Когда вернешься в Москву, займись своим здоровьем, что-то ты совсем по голосу раскисла!

— Спасибо за заботу, от тебя ее только и жду, — иронизирую. Эмин не отвечает, а меня это молчание раздражает, действует как тряпка на быка во время корриды.

Слышу на заднем фоне плач ребенка. Вздрагиваю и цепенею, полностью обращаясь в слух, пытаясь представить, что делает в эту минуту мужчина. Прикусываю губу до крови чтобы не заверещать, нервы лопаются, как струны у гитары от чрезмерного натяжения.

— Сын? — спрашиваю дрожащим голосом, запуская руку в волосы и стискивая их на макушке, впиваясь ногтями в кожу головы.

— Паша, — спокойно, я бы сказала равнодушно, отвечает Эмин. Зачем он так? Зачем делает вид, что ему безразличен этот ребенок, ведь сам скорее всего сейчас стоит возле кроватки и пытается успокоить малыша.

— Паша? — непонимающе переспрашиваю, удивленная выбором имени для мальчика. Слишком русское что ли. Ребенок на заднем фоне прям надрывается, а его отец либо глух, либо имеет железные нервы, раз не реагирует на плач.

— Кажется, его надо успокоить.

— Наверное, — как-то ровно реагирует мужчина, вводя меня ещё в больший ступор своим поведением. Слышу женский голос, что-то с упреком высказывающий Эмину на другом языке, тот быстро отвечает в таком тоне, что становится понятно, ему нет дела до этих претензий. Порываюсь спросить об отцовском инстинкте, но он первым подает голос:

— Стелла, посмотри сегодня-завтра договор, который скинул на почту, там надо встретиться с заказчиком в рабочие дни и еще раз обговорить условия работы с ним. Я сделал сноски, на что следует обратить пристальное внимание, Женя не берет трубку, иначе не стал бы тебя беспокоить.

— Люди отдыхают, Эмин, не все готовы работать двадцать четыре часа, как ты, ущемляя в своем времени даже семью. Вон даже к сыну не подошел.

— Давай ты не будешь лезть в это и говорить, что я делаю так, а что не так! — рявкает он. Это уже второй случай, когда Эмин повышает на меня голос. Я испуганно отстраняю от уха телефон, но через секунду теряю терпенье.

— Чего ты орешь на меня? — завожусь в пол-оборота. — Если у тебя какие-то проблемы, то это твои проблемы, а не мои, своих хватает, но я же не рычу на тебя, если мне не по вкусу, как ты со мною разговариваешь!!!

— Стелла…

— Что Стелла!!! Достали! Достали вы меня, Умаевы!!!! Каждый сидит в печенках!!! — нажимаю отбой, падаю на подушку и тру ее, глуша истеричные рыдания. Телефон звонит. Смолкает, вновь звонит. Я знаю, что это Эмин, но не желаю его слышать. Лежу на кровати, слышу, как кто-то заходит в комнату, скорей всего Аленка, а мобильник все не утихает.

— Ты ответишь?

— Пошел он в задницу! — в сердцах выплевываю в матрац посыл, получается глухо, вряд ли меня услышали.

Алена присаживается рядом, терпеливо ждет окончания истерики, а я не могу успокоиться, просто выворачивает наизнанку от палитры эмоции: от болезненной нежности до жгучей ненависти. Перед глазами мелькают картинки ночи с Эмином — как из мелодрамы, и ночи с Булатом — как из ужастиков. Они переплетаются между собой, накладываются друг на друга, но никаких совпадений нет, сюжета тоже нет. Сейчас проклинаю тот день, когда в жизни моей семьи появился дядя Шахид, ведь из-за его родственников я сейчас испытываю смятение чувств, не знаю, что делать дальше и куда сбежать от свалившихся проблем.

— Господи, как я ненавижу их! Обоих!!! Ненавижу!!! — бью кулаками по матрацу, обхватывая потом ладонями голову, переплетая на затылке пальцы.

— Не хочешь рассказать, что случилось? — осторожно спрашивает подруга, я резко вскидываю голову, тяжело дыша, смотрю на ее лицо. Она сейчас готова выслушать, а я — все рассказать, ибо вся ситуация вокруг меня и двух братьев тяготит и тянет на дно депрессии, из которой, возможно, никогда не выберусь, если сейчас промолчу.

— Что случилось? — истерически смеюсь, садясь на кровати, скрестив ноги по-турецки. Зачесываю волосы рукой назад, заплетаю в косу и отпускаю концы.

— Ничего особенного: с одним переспала добровольно, а другой меня изнасиловал! — Алена шокировано округляет глаза, но признания уже не остановить. Теперь пока не выговорюсь — не успокоюсь.

— Знаешь, в чем прикол? Прикол в том, что они братья между собой, не родные, но среди чеченцев — это мелочь, все там друг другу братья и сестры. Кавказ же чтит родственные узы и прочие семейные ценности, — язвлю, вспоминая обман Эмина. — Однако это не помешало Эмину скрыть свой статус женатого человека и пойти у меня на поводу, поддаться на мою провокацию и переспать. Если бы я знала, что у него жена, да еще беременная, никогда не посмотрела бы в его сторону, не дышала бы с ним одним воздухом! Но если мне дадут возможность все повернуть вспять, я вновь выберу именно его для своего первого раза, только сердце спрячу глубоко от чувств, ведь все мужики по своей сути кобели.

— А другой… — смахиваю бегущие по щекам слезы, облизываю внезапно пересохшие губы, на минуту замолкая. О Булате говорить трудно, физически больно. — Другой был моим другом ровно до того момента, пока не увидел мою сформировавшуюся грудь и не возжелал оказаться на мне сверху. Пять лет мы с ним соблюдали дистанцию, при встречах держались как хорошие знакомые, а потом…потом мне исполнилось восемнадцать, погибли родители, я осталась совсем одна. Эмин был рядом, поддерживал, а Булат, видимо, все произошедшее расценил как зелёный цвет в мою постель. Возможно, он собирался жениться на мне против воли своей родни, наперекор семье, но я никогда не могла представить себя женой мусульманина. Что стало точкой невозврата, не знаю… Просто у Эмина родился сын, я в клубе напилась, а Булат оказался рядом. Отвез домой, в машине задремала. Понимаешь…у него парфюм как у Эмина, толком не проснувшись, подумала, что это любимый, его поцелуи и… — замолкаю, оказывается, это непросто вернуться в прошлое и воскресить в памяти все детали и эмоции, вспомнить то, что так хочется забыть.

— Я назвала Булата именем брата. Он сорвался. Может быть, не понимал тяжести своих поступков, но это не снимает с него вины, а особенно он озверел, когда понял, что я не девственница. Это был кошмар наяву, — смотрю на молчаливую Алену затуманенным взглядом. — Если бы не твоя семья, я бы наложила на себя руки. Да и сейчас не знаю, как мне с этим жить! — прячу в ладонях лицо, слезы обжигают кожу пальцев. Алена подсаживается ближе, обнимает и осторожно гладит по голове, но предстоит сказать еще кое-что. Поднимаю голову, стискиваю зубы, сведя брови к переносице. Смотрю на подругу затравленным взглядом.

— У меня задержка. Четыре дня. Я очень надеюсь, что это сбой, стресс, нервы от пережитого — что угодно, но только не ребенок от этого ублюдка! Что угодно!!! Только не это! — ужас ситуации накрывает с головой, я начинаю жалобно подвывать, обхватив себя руками и раскачиваясь в разные стороны.

— Стелла… у меня нет слов.

— Что же делать? Что мне делать?!

— Тише! Тише! — Алена обхватывает мою голову и прижимает к груди, а меня трясет от нахлынувших воспоминаний, от мыслей о том, что, возможно, во мне зародилась никому не нужная жизнь. — Успокойся, все будет хорошо! Не надо раньше времени паниковать! У меня тетка работает в частной клинике в городе, они принимают и в праздники, завтра съездим к ней, все узнаем.

— За что??? Почему я? — стискиваю в руках кофту Алены, рыдая на ее груди.

— Тише! Тише, моя хорошая! — ласково успокаивает подруга, слегка покачивая в своих руках, как мама малышку. — Все будет хорошо! У тебя все будет хорошо!

Сколько мы так в обнимку вместе просидим, не имеет значения, но именно Аленка сейчас поддерживает меня, вселяет надежду, что я всего лишь придумала самый худший вариант своей жизни, а на деле все окажется безобиднее. И поняла, в любой жизненной передряге, при любом раскладе, я могу прийти в этот дом и найти понимание, утешение, дружеское плечо и совет. В эту минуту я потеряла веру в мужчин, но обрела настоящую подругу.