Глава 16

Центральная площадь Эфир-Града открылась перед нами внезапно — словно город, долго водивший нас по лабиринту улиц и переулков, наконец решил, что мы готовы увидеть его сердце, и расступился, раздвинул свои каменные ребра, обнажая то, что пульсировало в самой глубине. Мы вышли из-под арки последнего моста, перекинутого между двумя башнями-камертонами, и замерли, потому что зрелище, представшее перед нами, не укладывалось ни в какие представления о возможном. Я видел много странных вещей за свои двадцать четыре года: подпольные лаборатории, где Техник-Маги выращивали эфирных гомункулов, храмовые ретрансляторы, способные усилием хора поднять в воздух целый квартал, искаженные участки Разлома, где пространство сворачивалось в петли, а время текло вспять. Но ничего из этого не подготовило меня к тому, что я увидел сейчас.

Сердце Эфир-Града парило над площадью.

Оно было огромным — метров тридцать в диаметре, не меньше, — и по форме напоминало не то гигантский кристалл, не то ограненный алмаз, не то музыкальный инструмент неведомой конструкции, каким-то чудом подвешенный в воздухе без единой опоры. Его поверхность, состоявшая из тысяч шестиугольных граней, переливалась всеми оттенками голубого и золотого, и каждая грань пульсировала в собственном ритме, который каким-то непостижимым образом складывался с ритмами соседних граней, образуя единую, сложнейшую полиритмию, от которой вибрировал воздух. Время от времени по поверхности пробегала волна, но не света, а скорее звука, ставшего видимым, и тогда вся площадь наполнялась низким, утробным гулом, который отдавался в костях и заставлял зубы мелко вибрировать.

Вокруг Сердца, на расстоянии примерно десяти метров от его поверхности, мерцала сфера — звуковой кокон, видимый как легкое, едва заметное искажение воздуха, похожее на марево над раскаленной мостовой в полуденный зной. Эта сфера гудела на той самой частоте, которую я уже научился распознавать. Семьдесят два герца, частота сердечного сокращения, только усиленная до такой степени, что даже моя Сфера Тишины, развернутая на пробу, начала вибрировать в ответ, как струна, тронутая смычком. Я поспешно усилил защиту, и вибрация исчезла, но я знал, что это временно: энергия, заключенная в этом коконе, превосходила все, с чем мне приходилось сталкиваться, на порядки.

— Великий Диссонанс, — прошептал Скит, и его голос, обычно скрипучий и насмешливый, прозвучал почти благоговейно, словно старик вошел в храм и забыл все свои циничные шутки за порогом. — Я видел Сердце издалека, двадцать лет назад, но оно было спящим. Не пело, не пульсировало — просто висело, как мертвый кристалл. А теперь оно... живое.

— Оно не живое, — возразил я, хотя в моем голосе не было уверенности. — Оно — машина. Просто очень, очень сложная машина, которая работает на частотах, недоступных современной акустике. Но машина не может ожить сама по себе. Что-то разбудило ее.

— Или кто-то, — добавила Серафина, и ее зеленые глаза сузились, разглядывая Сердце с тем особым выражением, которое появлялось у нее всякий раз, когда она чуяла опасность. — Смотрите, под Сердцем, у постамента…

Я проследил за ее взглядом и увидел то, что поначалу принял за эхо-тени: несколько полупрозрачных фигур, стоявших вокруг основания площади, прямо под парящим кристаллом, словно они собрались на какую-то церемонию и застыли в ожидании. Но это были не тени.

Серые плащи. Эмблема перечеркнутого камертона. Капюшоны, низко надвинутые на лица. Чистильщики. Пятеро, выстроившиеся полукругом перед алтарем, установленным точно под центром Сердца, массивной каменной плитой, покрытой рунами, светящимися в такт пульсации кристалла. А перед ними, спиной к нам, стояла высокая фигура в таком же сером плаще, но с алым подбоем, знак отличия, который носили только офицеры Инквизиции самого высокого ранга.

Я узнал его раньше, чем он успел обернуться. По тому, как он держал голову. По тому, как воздух вокруг него вибрировал на низкой, угрожающей частоте. По той особой, ломаной грации, с которой он переминал вес с пятки на носок, словно готовясь нанести удар. Инквизитор Вален.

— Великий диссонанс, — выдохнул Скит и попятился обратно под арку, инстинктивно хватаясь за глушитель. — Они здесь. Как, бездна их забери?

— Второй вход, — прошептала Серафина, отступая в тень мостовой арки. Ее рука легла на мое запястье, и в этом прикосновении было железное, не терпящее споров требование: не двигайся, не дыши, не выдай нас неосторожным звуком. — Должен быть второй вход. Холланд писал о сети подземных коммуникаций. Вален работает на Кворум, а Кворум строил этот город. У них все ключи.

— И мы, конечно, опоздали на вечеринку, — прошептал я, чувствуя, как в груди разрастается глухая, липкая злость на самого себя.

Вален медленно повернул голову. Не обернулся, а просто чуть склонил ее вбок, словно прислушиваясь к едва уловимому звуку. Чистильщики за его спиной не двигались, но я видел, как под тканью плащей напряглись плечи, как их пальцы скользнули к эхо-дубинкам. Нас могли не видеть. Но они что-то чувствовали.

— Уходим, — прошипел Скит, дергая меня за рукав. — Ты хоть посмотри на них, парень. Пятеро чищеных, а с ними сам Инквизитор. Нас трое, у меня три заряда в глушителе и два запасных, у тебя руки да трость. Не те пропорции, чтобы играть в героев.

Я хотел возразить, но слова застряли в горле, потому что Серафина уже не смотрела на инквизиторов. Она повернулась к стене справа от арки, туда, где под слоем вековой пыли и паутины смутно угадывалась дверь. Не парадный вход, не портал для торжественных процессий, а служебный лаз, запертый на простой механический засов, проржавевший, но все еще державший форму.

— Сюда, — сказала она беззвучно одними губами и потянула засов с такой силой, что тот подался с протяжным, тошнотворным скрипом.

Вален резко обернулся.

Голубые глаза, горящие все тем же неестественным огнем вживленных резонаторов, скользнули по темным окнам домов, по пустым аркам, по каменному кружеву мостов, перекинутых через каналы. На мгновение его взгляд замер на нашей арке. Уголок тонких губ чуть приподнялся.

— Ветер, — бросил он негромко одному из Чистильщиков. — Или крысы. Проверь проходы.

— Калеб, — шепот Серафины хлестнул по уху, как пощечина.

Я шагнул в темноту дверного проема последним, уже на ощупь нашаривая впереди узкий, заваленный строительным мусором коридор. Скит возился с засовом с внутренней стороны, бормоча проклятия. Металл не поддавался — ржавчина съела механизм почти полностью, превратив его в бесполезную декорацию.

— Оставь, — велела Серафина. — Если они найдут нас по звуку — мы не продержимся и минуты.

Мы замерли в полной темноте. Я развернул Сферу Тишины до предела, так, чтобы она поглощала даже стук наших сердец, даже шорох одежды, даже тот тонкий, высокий звон, который всегда возникает в ушах, когда вокруг слишком тихо. Снаружи послышались шаги. Размеренные. Неспешные. Шаги человека, который никуда не торопится, потому что уверен: добыча никуда не денется.

Чистильщик прошел мимо самой арки. Я видел край его плаща, мелькнувший в щели между косяком и неплотно прикрытой дверью. Слышал, как он остановился в двух шагах от нас, вслушиваясь в тишину.

— Никого, — доложил он наконец. — Пусто.

— Пусто не бывает, — голос Валена прозвучал откуда-то издалека, почти с другого конца площади. — Но мы здесь не для крыс. Начинаем. Готовьте камертоны.

Шаги удалились. Серафина медленно, с усилием выдохнула, как человек, который только что задерживал дыхание под водой целую минуту. Скит прислонился лбом к холодной стене и беззвучно зашептал что-то, похожее на молитву, хотя я никогда не считал его верующим.

— Они будут активировать Сердце, — сказал я, глядя на тусклый свет за дверью. — Если мы не остановим их — все закончится. Не только для Эфир-Града. Для всех.

— Значит, остановим, — жестко ответила Серафина, и в этом коротком слове не было места сомнениям. Только чистая, отточенная готовность, которую дают годы жизни на грани. — Но не здесь. И не сейчас. Сначала нам нужно понять, откуда бьет ток, и перерезать провода там, где они не ждут. Есть у Холланда в дневниках что-нибудь про эту дыру?

Я полез за пазуху, нашаривая мягкий кожаный переплет дневника. В темноте читать было невозможно, но я и не пытался — пальцы сами нашли нужный разворот, заложенный надорванным листом, и поднесли его к щели в двери, где еще теплился призрачный свет площади. Строчки плясали перед глазами, написанные торопливым, нервным почерком Августа:«Технический коридор ведет в нижний ярус камертонов. Запасная настройка. Осторожно — ступени не держат вес».

— Есть, — сказал я. — Есть, куда идти. Только быстро. Пока они не начали петь. Потому что когда начнут — наша тишина их уже не обманет.

Скит тихонько хмыкнул, в темноте нашаривая глушитель и проверяя заряд.

— Ну что ж, — произнес он с той странной, почти веселой безнадежностью, которая появляется у людей, слишком старых, чтобы бояться, но слишком опытных, чтобы радоваться. — Залезли в пасть к киту. Теперь посмотрим, что у него внутри, и вырежем ему гланды. Пошли, пока они не хватились своих крыс.

Коридор уходил вниз, во тьму, и я пошел первым, нащупывая тростью каждую следующую ступень. Сзади дышали Серафина и Скит. Спереди, в полной пустоте, меня ждал Эфир-Град со всеми его секретами — и ответ на вопрос, который мучил меня с того самого мига, когда я впервые услышал о нем.

Сколько стоит бессмертие, выстроенное на чужом сне. И есть ли цена, которую нельзя заплатить.