Глава 17

Великая Библиотека Эфир-Града возвышалась над восточным краем центральной площади, и даже на фоне остальных зданий — башен-камертонов, куполов-резонаторов, ажурных мостов, перекинутых между кварталами, — она поражала воображение. Это был не просто дом для книг, а гигантский улей, состоящий из семи концентрических ярусов, каждый из которых слегка выступал над предыдущим, так что все сооружение напоминало перевернутую ступенчатую пирамиду, увенчанную хрустальным куполом. Купол этот, в отличие от остальных построек города, не светился ровным голубоватым светом, а мерцал, переливаясь сотнями крошечных искр, словно внутри него роились светлячки, запертые на вечность. Стены Библиотеки были покрыты теми же шестиугольными плитами «поющего металла», что и все в Эфир-Граде, но здесь плиты были испещрены рунами с такой плотностью, что свободного места почти не оставалось: каждая руна, каждый символ, каждая линия на металле дышала древностью и знанием, накопленным за тысячелетия существования Тартара.

— Здесь, — выдохнул Скит, и его голос дрогнул от благоговения. — Если где-то и есть ответы, то они здесь. Тартарианцы записывали все. Историю, науку, музыку, технологию — каждую деталь своей жизни они впечатывали в «поющий металл», чтобы ничто не пропало. Это самая большая библиотека из всех, что я видел, а я, поверьте, повидал немало.

— Вы думаете, здесь есть информация о том, как остановить Сердце? — спросила Серафина, поправляя повязку на левом предплечье. После боя на площади рана снова начала кровоточить, но она отказалась от помощи, заявив, что «перевяжется потом, когда мы не будем торчать на виду у всего города и его обитателей, реальных и эфирных».

— Я думаю, здесь есть информация обо всем, — ответил Скит. — Вопрос в том, сможем ли мы ее найти. Я читаю на тартарианском — старом диалекте, не современном, — но мои знания ограничены торговым жаргоном и техническими терминами. Исторические тексты могут быть написаны на высоком стиле, а в нем я плаваю, как камень в молоке.

— Значит, нам нужно найти что-то вроде общего каталога, — я шагнул к массивной арке главного входа, над которой светилась рунная надпись. — Или способ прочитать пластины без знания языка. Тартарианцы наверняка предусмотрели такой вариант для тех, кто не умел читать в конце концов, не все жители были учеными.

Мы вошли в Библиотеку через главный вход — высокую стрельчатую арку, створки которой были распахнуты настежь, словно здание ждало посетителей. Внутри царил все тот же рассеянный свет, пронизывающий каждый уголок Эфир-Града, но здесь он был мягче, теплее и, кажется, даже умнее: он концентрировался вокруг столов и читательских мест, оставляя проходы в приятном полумраке. Воздух пах старым металлом и озоном, а еще странным, почти неуловимым ароматом, который я не мог идентифицировать, но который напомнил мне запах сухих трав, развешанных в кабинете Джиан Вэя. Семь ярусов Библиотеки поднимались вокруг центрального атриума, и каждый ярус был опоясан галереей, с которой свисали гроздья эхо-фонарей, давно погасших, но все еще хранящих остаточный заряд. Стены на всех семи уровнях были заняты стеллажами, а на стеллажах покоились пластины — десятки тысяч, сотни тысяч металлических пластин размером с раскрытую книгу, каждая в своем футляре из матового стекла, предохраняющего «поющий металл» от окисления.

— Я думал, здесь будет пыльно, — заметил я, проводя пальцем по ближайшему стеллажу. Палец остался чистым. — Похоже, система климат-контроля работает до сих пор. Тартарианцы строили на совесть.

— Тартарианцы строили на совесть, — эхом отозвался Скит, но в его голосе слышалась не ирония, а искреннее восхищение. — Если бы современные строители работали так же, Нижний город не рассыпался бы в труху каждые десять лет.

Серафина тем временем подошла к одной из читательских кафедр — изящной конструкции из «поющего металла» и матового стекла, напоминающей пюпитр для нот, только более сложной, с углублением для пластины и рунной панелью управления. Она провела ладонью над панелью, и та отозвалась слабым голубоватым свечением, словно пробуждаясь от долгого сна.

— Здесь есть интерфейс, — произнесла она. — Реагирует на эфирное поле. Если я правильно понимаю, это что-то вроде эхо-проектора — устройства, которое считывает запись с пластины и воспроизводит ее не в виде текста, а в виде образов.

— Именно так Холланд искал Эфир-Град, — вспомнил я. — Через эхо-проекцию. Он настроил устройство на частоту Сердца и увидел город. Если здесь стоит такой же проектор, только более мощный и с доступом ко всей библиотеке... мы сможем увидеть все, что видели тартарианцы. Включая последние дни перед Диссонансом.

— Опасно, — предостерег Скит. — Эхо-проекция — это не кино, парень. Ты не просто смотришь на картинку, ты погружаешься в нее, переживаешь события так, как их переживал тот, кто оставил запись. Если ты увидишь Диссонанс... это может сломать тебя.

— Меня уже пытались сломать, — ответил я, усаживаясь за кафедру. — Инквизиция, Чистильщики, сам Певец, все они пробовали, и, как видите, безуспешно. Кроме того, у нас нет выбора. Если мы не узнаем, как именно Архитекторы заперли души и как это отменить, все, что мы делали до сих пор, было напрасным, а я не для того тащился через Разлом с дырой в плече, чтобы остановиться в двух шагах от разгадки.

Я положил ладони на рунную панель, и она вспыхнула ярким светом, реагируя на мой диссонанс. Эхо-проектор, встроенный в кафедру, ожил: над пластиной, лежащей в углублении, начал формироваться образ — сначала размытый, дрожащий, словно отражение в воде, но постепенно обретающий четкость. Я не выбирал конкретную запись, я просто настроился на частоту, которая звучала громче всего, и проектор послушно выдал самую свежую, самую «громкую» пластину, оставленную кем-то в последние дни.

Образ стабилизировался, и я погрузился в него, как ныряльщик в холодную воду.

Я увидел живой Эфир-Град. Не застывший, не призрачный, не заполненный эхо-тенями, а настоящий, наполненный людьми, движением, звуками, запахами, светом. Улицы, которые мы проходили пустыми, здесь были запружены толпами: мужчины и женщины в ярких, струящихся одеждах, с резонансными украшениями, светящимися в такт дыханию; дети, бегущие за обручами, которые сами катились по мостовой, повинуясь звуковым командам; экипажи без лошадей, парящие над мостовой на эфирных подушках и оставляющие за собой легкий, переливающийся след. Все это пело, не в переносном смысле, а в прямом. Каждый житель, проходя через арку или мост, напевал короткую музыкальную фразу, и фраза эта подхватывалась зданиями, усиливалась, вплеталась в общую симфонию города, которая звучала непрерывно, как дыхание.

— Это прекрасно, — прошептал я, но голос мой прозвучал глухо, словно сквозь толщу воды. — Они не были просто цивилизацией. Они были единым существом — симбиозом людей и города, где каждый голос имел значение.

Видение сменилось. Я увидел зал Совета Архитекторов — огромное помещение, отделанное золотом и «поющим металлом», с высокими сводами и круглым столом, за которым сидели двенадцать человек в белых одеждах. Их лица были торжественными, но в глазах некоторых я заметил что-то, что не вязалось с торжественностью момента: алчность, страх, предвкушение. Во главе стола стоял человек, чье лицо показалось мне смутно знакомым. Я не мог его узнать, но что-то в чертах, в осанке, в том, как он двигался, напоминало мне кого-то из ныне живущих. Первый Архитектор Кассиан, понял я. Тот самый, о ком писал Холланд.

— Братья и сестры, — произнес он, и его голос, усиленный акустикой зала, звучал одновременно и ласково, и властно, как голос отца, который обещает детям подарок, но знает, что подарок этот — отравлен. — Сегодня мы завершаем Великий Труд. Наша цивилизация, наш город, наш народ — все достигло предела. Но мы нашли способ преодолеть его. Обряд Единения, который мы провели в течение последних месяцев, достиг своей кульминации. Сегодня каждый житель Эфир-Града, каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок — все они станут частью великой Гармонии. Они не умрут — они перейдут на новый уровень существования, растворятся в песне, которая будет звучать вечно.

— Вечная жизнь? — спросил кто-то из Архитекторов, и в его голосе слышалось сомнение. — Ты уверен, Кассиан? Ритуал требует энергии такого масштаба, что...

— Ритуал требует жертвы, — перебил его Кассиан, и его голос стал жестким. — И жертва будет принесена. Триста тысяч душ — этого достаточно, чтобы питать нас веками. Мы, Архитекторы, станем бессмертными хранителями их памяти, их голосов, их судеб. Кто, если не мы?

Видение сменилось снова, и я увидел площадь перед Библиотекой, ту самую, на которой мы стояли полчаса назад, но теперь она была заполнена людьми. Тысячи и тысячи жителей Эфир-Града стояли плечом к плечу, взявшись за руки и образовав гигантский круг, в центре которого парило Сердце. Они пели ту самую семинотную мелодию, которую я слышал у Ворот, и лица их были спокойными, умиротворенными, даже радостными. Они не знали. Они верили, что обряд Единения сделает их бессмертными, растворит в музыке, подарит вечный покой. Им обещали это Архитекторы, которым они доверяли. И они пели громко, вдохновенно, вкладывая в мелодию всю свою веру, всю свою надежду, всю свою любовь.

А потом Кассиан, стоявший на балконе Библиотеки, поднял руку. И нота изменилась.

Я видел все в деталях — настолько ярких, что хотелось зажмуриться, но я не мог, потому что это была не картинка перед глазами, а запись, вплавленная прямо в мозг. Видел, как частота, на которой пели жители, сдвинулась, всего на полтона, на долю секунды, но этого хватило. Сердце отозвалось уже не гармонией, а диссонансом, резким, болезненным, рвущимся наружу. Видел, как люди на площади начали падать, но не мертвыми, а застывающими, как мухи в янтаре, их тела окутывались голубоватым свечением и останавливались, замирали в тех позах, в которых мы нашли их двести лет спустя. Видел, как их души — нет, не души, а их голоса, их личные частоты, вытягиваются из тел и втягиваются в Сердце, словно вода в воронку. И видел, как Архитекторы на балконе — все двенадцать — остались стоять, невредимые, защищенные какой-то резонансной сферой, и лица их выражали не ужас, а удовлетворение. Кассиан улыбался.

А потом город начал кричать. Триста тысяч голосов, запертых в резонаторе, кричали одновременно, и этот крик был тем, что тартарианцы позже назовут Великим Диссонансом, не природный катаклизм, не случайность, не ошибка эксперимента, а спланированное, хладнокровное массовое убийство, превращенное в ритуал ради бессмертия двенадцати человек.

Я отдернул руки от панели с такой силой, что опрокинул кафедру. Пластина с лязгом упала на пол, проектор погас, но образы все еще стояли перед глазами, как выжженные каленым железом: улыбающийся Кассиан, падающие люди, свет, гаснущий в их глазах, и крик — бесконечный, нечеловеческий крик, который длился двести лет и который я теперь не мог заглушить никакой Сферой Тишины.

Серафина бросилась ко мне, опустилась на колени, схватила за плечи. Ее лицо было белым как полотно, губы дрожали, но голос, когда она заговорила, был твердым — тверже, чем я ожидал:

— Я видела. Я стояла рядом, и проектор транслировал не только тебе — я тоже видела. Калеб, это было... они убили их всех. Всех до единого. Не ради выживания, не ради спасения, а ради власти. Ради бессмертия.

Скит, стоявший чуть поодаль, медленно опустился на читательскую скамью. Его глаза, обычно хитрые и насмешливые, были пусты, а руки, сжимавшие эхо-глушитель, дрожали, как у столетнего старика. Он открыл рот, закрыл, потом все-таки выдавил:

— Двенадцать ублюдков. Двенадцать мерзавцев. И они все еще живы. Питаются Сердцем, как черви трупом. И мы, мы наверху, поклоняемся им, строим им храмы, поем им гимны.

— Не мы, — поправил я, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, плечо снова кровоточило, а перед глазами все еще стоял образ улыбающегося Кассиана, но внутри, в том самом резервуаре диссонанса, где обычно плескались страх и сомнения, теперь горел холодный, чистый огонь ярости. — Мы никогда им не поклонялись. Мы с ними боролись, каждый по-своему. Ты — контрабандой и саботажем, Серафина — подпольной войной «Шепота Искр», я охотой за их прихвостнями. Но теперь у нас есть нечто большее, чем просто желание насолить системе. У нас есть доказательство. У нас есть знание. И у нас есть цель – остановить Сердце, освободить души и сделать так, чтобы Кассиан и его друзья ответили за все, что они совершили.

— Ты хочешь убить бессмертных? — Серафина горько усмехнулась. — Звучит как название дешевого романа.

— Я ненавижу дешевые романы, — ответил я, поправляя очки, которые съехали набок во время сеанса. — Поэтому мы не будем убивать их поодиночке. Мы отключим источник их силы, и тогда они станут обычными стариками, которые прожили на два столетия дольше положенного и которым давно пора на покой. А теперь давайте искать информацию о том, как это сделать. Скит, вы сказали, что читаете технический тартарианский. Ищите секцию «Энергетические системы» или что-то подобное. Серафина, проверь верхние ярусы, может быть, там есть административные записи. А я пока приведу себя в порядок и попробую еще раз воспользоваться проектором, только на этот раз более прицельно. Без погружения в историю массовых убийств, если получится.

— А если не получится? — спросила Серафина.

— Тогда я увижу что-то еще настолько же ужасное, — ответил я. — Но ужас, в отличие от смерти, — штука преодолимая.