Глава 9

Нижний базар встретил нас шумом, который после многочасовой тишины Разлома показался оглушительным. Представьте себе гигантскую известняковую пещеру, своды которой теряются в темноте на высоте не менее полусотни метров, а вдоль стен, вырубленных еще тартарианцами, громоздятся деревянные и металлические хибары, налепленные друг на друга, как соты гигантского улья — кривые, покосившиеся, но явно обитаемые. Между ними тянутся веревки с развешенным для просушки тряпьем, которое здесь, в вечной сырости, никогда не высыхает до конца, и гирлянды эхо-фонарей, работающих на остаточном эфирном поле. Их свет — неровный, пульсирующий в такт вибрациям Разлома, заливал базарную площадь причудливой смесью желтого, голубого и зеленоватого оттенков, и в этом свете лица торговцев и покупателей казались нечеловеческими. Резкие тени, искаженные черты, глаза, горящие отраженным эфирным огнем.

Я остановился на краю площади, опираясь на трость и разглядывая открывшуюся картину с тем профессиональным вниманием, какое вырабатывается у человека, привыкшего оценивать помещение на предмет опасностей и путей отступления. Плечо все еще болело после встречи с Инквизитором Валеном, и импровизированная повязка, которую я наложил несколько часов назад, начинала пропитываться кровью. Серафина стояла рядом, и ее левая рука, до этого висевшая на перевязи, теперь свободно двигалась — дикий эфир Разлома ускорял регенерацию, и это было одним из немногих плюсов нашего положения, которые я мог назвать не раздумывая.

— Выглядит как ярмарка в Нижнем городе, только хуже, — заметила Серафина, разглядывая толпу. — И пахнет соответственно.

— Хуже, — согласился я. — В Нижнем городе хотя бы есть полиция, которая иногда делает вид, что следит за порядком. Здесь единственный закон — это эхо-дубинка, и я не уверен, что у местных есть разрешение на ее ношение.

Мы двинулись вглубь базара, и толпа сомкнулась вокруг нас, как вода вокруг брошенного камня. Кого здесь только не было. Контрабандисты с обветренными лицами, одетые в латаные-перелатаные плащи из дубленой кожи, раскладывали на прилавках свой товар. Резонансные кристаллы, добытые в заброшенных шахтах, обломки «поющего металла» с остатками тартарианских рун, эхо-схемы запрещенных конфигураций, амулеты, якобы защищающие от Искажений, и даже несколько армейских «Воплей», тех самых звуковых пушек, одну из которых я конфисковал у Морана, все это продавалось здесь открыто. Никто не спрашивал лицензий и не требовал разрешений. Беглые Искаженные, чьи глаза светились тем же диссонансным огнем, что и у Серафины, торговали информацией — шепотом, на ухо, с оглядкой на соседей. Отшельники, бывшие Гармонизаторы, лишенные сана и изгнанные из Синода, сидели в углах, завернувшись в лохмотья. Они предлагали услуги целителей, настройщиков резонаторов и предсказателей. Последние, впрочем, предсказывали исключительно дурное, что в условиях Разлома было самым безопасным видом пророчеств: предсказавший хорошее рисковал не оправдать доверия клиента, а клиенты здесь были обидчивые.

— Значит, нам нужен проводник, — произнесла Серафина, перекрикивая базарный гул. — Человек, который знает дорогу к Эфир-Граду и согласится провести нас туда за разумную плату.

— Или за неразумную, но тогда мы поторгуемся, — добавил я. — Проблема в том, что из всех людей на этом базаре только один, насколько мне известно, действительно бывал в окрестностях Эфир-Града и вернулся живым. И этот человек — полусумасшедший отшельник, который тридцать лет прячется от Инквизиции и не доверяет никому, включая собственную тень. Хотя тени в Разломе, как мы уже убедились, действительно ведут себя подозрительно.

Я не стал уточнять, что информацию об этом человеке почерпнул из дневника Холланда. Август упоминал некоего Грегора Скита, бывшего Техник-Мага, который еще до Диссонанса работал на правительство Тартара. После катастрофы Скит бежал в Разлом и поселился на Нижнем базаре, где промышлял торговлей артефактами и изредка, за очень большие деньги, водил смельчаков к границам Эфир-Града. Холланд собирался нанять его для своей последней экспедиции, но не успел. Инквизиция добралась до него раньше.

Я проталкивался через толпу, высматривая среди торговцев и отшельников человека, похожего на Скита. Серафина держалась чуть позади, и я слышал, как она тихо переговаривается с каким-то старьевщиком, описывая приметы. Старьевщик — беззубый, с лицом, изъеденным эфирными ожогами, — покачал головой и махнул рукой куда-то вглубь базара.

— Скит? — переспросил он, сплюнув под ноги. — Скользкий тип, долги у него. Если найдете — передайте, что Виллем не забыл.

— Непременно, — сухо ответил я и двинулся дальше, лавируя между прилавками.

У поворота к жилым контейнерам дорогу преградил здоровяк с эхо-дубинкой на поясе и татуировкой перечеркнутого камертона на предплечье — бывший Чистильщик, судя по выправке.

— Ты кто такой? — пробасил он, глядя на меня сверху вниз.

— Консультант по вопросам безопасности, — ответил я, не сбавляя шага. — Ищу старого знакомого. Грегор Скит.

— Скит здесь не принимает, — здоровяк скрестил руки на груди. — У него свои дела.

— Это ненадолго.

Здоровяк шагнул вперед, но я уже сместился вбок, используя «мерцание» — ровно настолько, чтобы оказаться у него за спиной, не привлекая лишнего внимания. Он развернулся с неожиданной для его комплекции скоростью, но тут вмешалась Серафина:

— Мы заплатим вдвое больше, чем он должен, — произнесла она, и с ее пальцев сорвались несколько искр. — Пропусти, и никто не пострадает.

Здоровяк перевел взгляд с меня на нее, что-то прикинул в уме и отступил, буркнув под нос:

— Последний контейнер в ряду. Только, если что, я вас не видел.

Скита мы нашли в дальнем конце базара, где торговали самым ценным и опасным товаром – знаниями. Его жилище представляло собой старый, проржавевший контейнер для эфирных реагентов, переоборудованный под лавку древностей. Стены контейнера были увешаны полками, на которых громоздились десятки, если не сотни артефактов. Резонансные камертоны, обломки эхо-схем, заспиртованные в банках образцы «поющего мха» редких видов, кристаллы, пульсирующие в такт вибрациям Разлома, и даже чей-то мумифицированный палец с перстнем, украшенным тартарианской руной. За прилавком, сгорбившись на расшатанном стуле, сидел человек и что-то чистил — судя по запаху, старый эхо-глушитель, давно отслуживший свое.

Грегор Скит оказался именно таким, каким его описывал Холланд: тощий, жилистый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, которые делали его похожим на печеное яблоко, забытое в духовке на несколько лишних часов. Его волосы, когда-то, вероятно, темные, теперь были пегими, с проседью, и торчали в разные стороны, словно он только что поскандалил с эхо-разрядом. Одет он был в засаленный жилет поверх некогда дорогой рубашки, а на носу у него сидели очки с толстыми линзами, перемотанные медной проволокой — дужка сломалась, а новую он то ли не мог купить, то ли не хотел тратить деньги на то, что можно починить. Но глаза за этими очками были острыми, цепкими, и я сразу понял, что передо мной человек, который прожил в Разломе тридцать лет и не просто выжил, а преуспел — а это, учитывая местные условия, говорило о многом.

— Грегор Скит? — осведомился я, останавливаясь перед прилавком и опираясь обеими руками на набалдашник трости.

Старик поднял глаза от своей работы, оглядел меня с ног до головы, потом перевел взгляд на Серафину и неожиданно ухмыльнулся, продемонстрировав щербатую улыбку, в которой недоставало примерно трети зубов.

— Смотря кто спрашивает, — ответил он скрипучим голосом, напоминавшим звук несмазанной тележной оси. — Если Инквизиция — то я не Грегор Скит, а скромный торговец древностями по имени... э-э-э... Маркус. Маркус Дверная-Ручка. Если клиенты — то добро пожаловать в лучшее заведение на Нижнем базаре. Второго такого все равно нет, так что определение «лучшее», не пустая похвальба, а констатация факта.

— Мы клиенты, — ответил я, доставая из внутреннего кармана фрагмент карты Холланда и кладя его на прилавок. — Нам нужен проводник. Август Холланд рекомендовал вас.

При упоминании имени Холланда лицо Скита на мгновение застыло с тем особым выражением, какое бывает у людей, услышавших имя покойника, с которым они были знакомы лично и чью смерть они предпочли бы не обсуждать. Потом он снова ухмыльнулся — но на этот раз ухмылка была менее уверенной, словно он прикидывал, сколько проблем принесут ему эти двое незнакомцев.

— Август, значит, — протянул он, откладывая глушитель. — Хороший был человек. Сумасшедший, как все одержимые, но хороший. Я слышал, его убили. Сердечный приступ, да? Очень удобный сердечный приступ. Прямо эпидемия какая-то.

— Именно поэтому мы здесь, — я слегка наклонился вперед и понизил голос. — Мы хотим закончить то, что он начал. И нам нужен человек, который знает путь.

Скит снял очки, протер их рукавом, снова водрузил на нос и уставился на меня с выражением, которое балансировало между любопытством и откровенным недоверием.

— Парень, — сказал он, — я прожил в Разломе тридцать лет, и за это время ко мне приходило, наверное, человек двадцать. Искатели приключений, одержимые ученые, сумасшедшие сектанты, пара шпионов Синода — кстати, их я сдал Искажениям, за что ни капли не извиняюсь, и все они хотели одного – попасть в Эфир-Град. Знаешь, сколько из них вернулось? Ноль. Ноль, парень. И я не то чтобы горю желанием пополнить эту статистику собственным именем.

— Однако вы ходили туда, — заметила Серафина. — Холланд писал, что вы были в окрестностях Эфир-Града и вернулись живым.

Скит перевел взгляд на нее, и его глаза на мгновение задержались на ее лице чуть дольше, чем того требовала простая вежливость, он явно заметил характерный искристый отлив в ее зрачках, выдававший Искаженную, и теперь по-новому оценивал ситуацию, просчитывая, сколько проблем могут создать два диссонансных клиента.

— Один раз, — признал он неохотно. — Двадцать лет назад. И я не то чтобы горжусь этой экспедицией, потому что из всей группы назад вернулся только я, и то не совсем целым. Хотите знать, почему? — он подался вперед и понизил голос до шепота. — Потому что там обитает Певец. Вы знаете, кто такой Певец? Нет? А я знаю. Я его слышал. И поверьте мне, нет таких денег, за которые я согласился бы услышать его снова.

— Певец — это страж Сердца Эфир-Града, — произнес я. — Архитектор-Отступник, чье тело состоит из металла и плоти, а голос убивает на расстоянии. Мы читали дневник Холланда. Мы знаем о частоте семьдесят два герца и о том, что ее можно нейтрализовать диссонансным полем. И, — я сделал паузу, позволяя Скиту осознать услышанное, — мы, возможно, единственные люди в этом городе, которые могут это сделать.

Я развернул Сферу Тишины, узко, прицельно, только вокруг прилавка, чтобы продемонстрировать Скиту свои возможности. Звуки базара исчезли, сменившись абсолютной, звенящей пустотой, и старик вздрогнул, потому что такой тишины он не слышал за все тридцать лет своего пребывания в Разломе. Даже здесь, вдали от храмовых ретрансляторов, всегда что-то звучало, гул подземных вод, вибрации «поющего мха», отдаленное эхо чьих-то шагов. Абсолютная тишина была противоестественна, и Скит, как человек, привыкший доверять своей акустической интуиции, мгновенно это оценил.

— Искаженный, — прошептал он, глядя на меня с новым выражением. — Диссонансник высшего порядка, с контролируемым полем подавления. Я думал, таких больше не осталось. Последнего, кого я встречал, Инквизиция сожгла на костре лет пятнадцать назад, и он не умел и половины того, что ты сейчас показал.

— Мой наставник умел, — ответил я, сворачивая Сферу. — И меня научил.

Скит помолчал, переваривая информацию. Потом его губы растянулись в медленной, хитрой улыбке, и я понял, что сейчас начнется торг — тот самый торг, ради которого старый пройдоха и затеял весь этот разговор, притворяясь, что его нужно уговаривать.

— Допустим, — произнес он, откидываясь на стуле и складывая руки на животе с видом человека, который перехватил инициативу и теперь будет диктовать условия, — допустим, я соглашусь провести вас к Эфир-Граду. Что я с этого получу, кроме риска быть сожранным Певцом?

— Золото, — коротко ответил я.

— Золото — это скучно, — отмахнулся Скит. — Золото я и сам могу заработать, продавая барахло туристам вроде вас. Мне нужно что-то более... существенное. Например, — он ткнул пальцем в Серафину, — твоя спутница — Искаженная, верно? И ты — Искаженный. У вашего брата есть одна полезная особенность, вы можете глушить эфирные поля. А у меня есть одна назойливая проблема — Певец, который уже много лет пытается меня найти и спеть мне колыбельную, от которой не просыпаются. Мне не нужно золото, парень. Мне нужна защита, которую могут обеспечить только Искаженные, способные создавать мертвые зоны. И еще, — он поднял палец, — если мы действительно доберемся до Эфир-Града, я хочу получить один артефакт из Сердца города. Любой, на мой выбор. Идет?

— Вы просите слишком много за услугу, которую еще не оказали, — заметила Серафина ледяным тоном, но я видел, что в ее глазах пляшут искры — верный признак того, что она заинтересована, но не хочет показывать этого.

— Я прошу ровно столько, сколько стоит моя шкура, — возразил Скит. — А она у меня, поверьте, очень ценная. Я единственный человек в Разломе, кто знает путь к Эфир-Граду не по картам, а по памяти. Без меня вы будете блуждать в этих туннелях, пока не станете ужином для «шептунов» или не наткнетесь на что-нибудь похуже, о чем вы даже не слышали. А если вы мне не верите — вон дверь, — он махнул рукой в сторону выхода. — Точнее, вон проход. Двери здесь непозволительная роскошь для честного торговца.

Я переглянулся с Серафиной, и мы обменялись тем коротким, почти телепатическим взглядом, который вырабатывается у напарников после нескольких совместных боев. Она едва заметно кивнула.

— Хорошо, — сказал я. — Мы обеспечим вам защиту от Певца на всем протяжении пути. Но артефакт — только после того, как мы найдем Сердце и разберемся с тем, что Холланд называл «батареей Кворума». И, если вы нас предадите, — я посмотрел на него поверх очков тем взглядом, который у меня выработался за годы допросов и который, как я надеялся, был достаточно выразительным, — вы узнаете, что диссонансное поле можно использовать не только для глушения, но и для активного подавления жизненных функций. Это не угроза, это информация к размышлению.

Скит посмотрел на меня, потом на Серафину, потом снова на меня — и рассмеялся. Смех у него был похож на карканье старого ворона, который нашел блестящую монетку и теперь прикидывает, куда ее спрятать.

— А ты мне нравишься, парень. Серьезно. Давно не встречал людей, которые угрожают так вежливо, что это звучит как комплимент, — он хлопнул ладонью по прилавку. — По рукам. Я проведу вас к Эфир-Граду, а вы сделаете так, чтобы Певец не сделал из меня музыкальный инструмент. Выходим завтра на рассвете — точнее, на том, что здесь заменяет рассвет, а это значит, когда мох на сводах начнет светиться розовым. Собирайте снаряжение и выспитесь. Обратно мы либо вернемся героями, либо не вернемся вовсе.

— Это вы так шутите? — уточнила Серафина.

— Я никогда не шучу о смерти, девочка, — ответил Скит, и на мгновение его лицо стало серьезным, почти мрачным. — Смерть — это единственная вещь в Разломе, которая работает безотказно. Все остальное барахлит, ломается или предает в самый неподходящий момент, но смерть — никогда.

Он снова ухмыльнулся, и серьезность исчезла так же быстро, как появилась.

— А теперь проваливайте из моей лавки. Мне нужно собрать вещи, выпить чаю и попрощаться с любимой кружкой, которую я, скорее всего, больше не увижу. У вас есть чем заплатить за ночлег? Нет? Тогда идите к старой мельнице — там сдают углы за умеренную плату или за интересную историю. Только не рассказывайте им про Эфир-Град — местные ребята нервные и могут сдать вас Инквизиции просто из суеверного страха.

Мы покинули лавку Скита и направились к указанной мельнице — ржавому сооружению, которое когда-то, вероятно, мололо зерно, а теперь служило чем-то вроде гостиницы для тех, кто в Разломе оказывался временно и нуждался в крыше над головой. Серафина шла молча, переваривая разговор, но когда мы отошли на достаточное расстояние, она произнесла задумчиво:

— Ты ему веришь?

— Верю, что он знает дорогу, — ответил я. — Верю, что он боится Певца. Верю, что он пойдет с нами, пока ему это выгодно. Но доверять ему я бы не стал. Он скользкий тип, и, если ситуация станет опасной, он сдаст нас первыми.

— Как я и думала, — Серафина вздохнула. — Значит, план не изменился.

— План не изменился, — подтвердил я. — Мы идем к Эфир-Граду, находим Сердце, выясняем, что задумали Архитекторы, и останавливаем их. Единственное, что изменилось, — теперь у нас есть проводник.

— И проводник этот — скользкий циник с черным чувством юмора.

— Да, — я поправил очки и усмехнулся. — Но в этом есть и плюс. Нам будет с кем обмениваться саркастическими репликами в свободное от драк время. А это, согласись, немаловажно.