Глава 10

Скит разбудил нас задолго до того, как поющий мох на сводах пещеры начал менять цвет с ночного фиолетового на утренний розовый. Старый контрабандист оказался на удивление пунктуальным — качество, которого я не ожидал от человека, тридцать лет прожившего в месте, где время измеряют не часами, а промежутками между кормежками Искажений. Он стоял в дверях каморки, которую мы сняли у мельника — мрачного, неразговорчивого здоровяка с эхо-дубинкой на поясе и татуировкой в виде перечеркнутого камертона на предплечье, и нетерпеливо постукивал по косяку ржавым гаечным ключом, который использовал, по-видимому, и как инструмент, и как оружие, и как дирижерскую палочку в особо торжественных случаях.

— Подъем, голубки, — проскрипел он, даже не пытаясь скрыть издевку в голосе. — Если вы планировали выспаться перед смертельно опасной экспедицией, то я вынужден вас разочаровать: в Разломе единственный способ выспаться — это умереть. Тогда спи сколько влезет, никто не потревожит, разве что «шептуны» устроят над твоим трупом акустический концерт.

— Ваше чувство юмора, Скит, — произнес я, натягивая плащ и проверяя, надежно ли закреплена повязка на плече, — это нечто среднее между некрологом и балаганной афишей. Оно бодрит, но оставляет неприятное послевкусие.

— Это не юмор, парень, — Скит ухмыльнулся щербатым ртом. — Это профессиональная деформация. Когда тридцать лет живешь в месте, где любая ошибка может стать последней, учишься шутить о смерти. Потому что если не шутить, то остается только плакать, а на плач здесь сбегаются твари похуже «шептунов».

Серафина, уже полностью одетая и вооруженная, молча проверила метательные диски в подсумке на поясе. Ее левая рука двигалась свободно, и хотя синяк еще не сошел, было видно, что ночной отдых — пусть и недолгий — пошел ей на пользу. Дикий эфир Разлома продолжал ускорять регенерацию, и я впервые задумался о том, что длительное пребывание здесь может иметь не только отрицательные последствия. Впрочем, записывать это в плюсы я не спешил. Мой наставник говорил, что эфир, как и любая сила, берет плату, и иногда эта плата оказывается непомерной.

Мы вышли из мельницы и двинулись через просыпающийся базар. Утренний рынок отличался от вечернего. Сейчас было меньше пьяных, больше деловых, и товары на прилавках другие. В основном припасы для экспедиций, сушеное мясо, фляги с очищенной водой, запасные эхо-батареи и амулеты, которые якобы отводили Искажения. Я купил у молчаливого торговца с лицом, изрезанным шрамами, три фляги воды, мешочек сушеных фруктов и пару мешочков вяленого мяса и сухарей. Серафина приобрела моток прочной веревки — «на всякий случай», как она выразилась, и мы двинулись вслед за Скитом к выходу с базарной площади.

Дорога, которую Скит назвал Тропой Костей, начиналась сразу за последними хибарами Нижнего базара. Это была древняя тартарианская магистраль, вымощенная шестиугольными плитами из «поющего металла»; плиты эти, в отличие от музейных образцов, были покрыты толстым слоем пыли и грязи, но под грязью все еще угадывался сложный узор из рун и направляющих линий. При каждом шаге плиты отзывались низкой, едва слышной вибрацией, и я чувствовал эту вибрацию сквозь подошвы ботинок, словно дорога проверяла, достойны ли мы идти по ней. Где-то здесь, насколько я помнил из архивов, проходил главный торговый путь Тартара, соединявший столицу с внешними городами, и тысячи людей ходили по этим плитам ежедневно, пока однажды все они разом не исчезли.

Скит шагал впереди размашистой, немного развинченной походкой, которая совершенно не вязалась с его возрастом и худобой. Он двигался так, словно родился в Разломе, и каждый камешек, каждый выступ скалы был ему знаком. Время от времени он останавливался, прикладывал палец к губам и прислушивался. Скорее всего он слушал вибрации, которые я едва различал даже своим тренированным восприятием, и затем либо кивал, либо менял направление, уводя нас в обход невидимых ловушек.

— Тартарианцы строили на совесть, — произнес он, не оборачиваясь. — Этой дороге больше двухсот лет, а она все еще держит нагрузку. Видите руны на плитах? Это не просто украшения — это резонансные стабилизаторы. Они гасили колебания от тяжелых экипажей и не давали дороге разрушаться. Сейчас, конечно, стабильно работают вхолостую, но кое-где еще можно почувствовать остаточное поле. Если положить руку вот сюда, — он наклонился и коснулся одной из плит, — можно услышать эхо последнего экипажа, который проехал здесь перед Диссонансом.

Я прикоснулся к плите кончиками пальцев, но «чтение по кости» решил не активировать. После вчерашнего истощения и встречи с Валеном мой резерв был на исходе, и тратить его на исторические изыскания было бы глупо. Однако даже поверхностного касания хватило, чтобы почувствовать остаточную вибрацию — слабую, как сердцебиение умирающего, и такую же печальную.

— Сколько людей пыталось пройти этим путем? — спросила Серафина, оглядывая туннель.

— Много, — ответил Скит. — Очень много. И большинство из них остались здесь навсегда.

Он указал вперед, и я увидел то, что поначалу принял за груду камней у стены туннеля. Это были не камни. Это были кости — человеческие останки, беспорядочно сваленные в нише, словно кто-то собирал их специально, очищая дорогу для следующих путников. Черепа, ребра, фаланги пальцев — все они были старыми, выбеленными временем и эфирными выбросами, но кое-где еще виднелись обрывки истлевшей одежды и ржавые пряжки от ремней. Я насчитал не меньше дюжины скелетов, прежде чем отвел взгляд от этого зрелища.

— Первая экспедиция, — прокомментировал Скит будничным тоном, каким обычно рассказывают о погоде. — Лет двадцать пять назад, если не ошибаюсь. Богатый купец из Верхнего города решил найти Эфир-Град и разграбить его. Нанял десяток наемников, закупил снаряжение, нанял проводника — не меня, другого парня, который тоже считал себя самым умным. Никто не вернулся. Через год нашли их останки — то, что от них осталось после «шептунов». С тех пор это место и называют Тропой Костей.

— Оптимистично, — заметил я. — Вы всегда водите клиентов мимо груд скелетов, чтобы поднять им настроение?

— Я всегда вожу клиентов мимо груд скелетов, чтобы они понимали, с чем имеют дело, — парировал Скит. — Страх — отличный мотиватор. Испуганный человек внимателен, а внимательный человек живет дольше. По крайней мере, в Разломе.

Мы продолжили путь. Дорога постепенно поднималась, уводя нас от базара все дальше в Глубинный Разлом, и воздух становился плотнее, насыщеннее эфиром, так что каждый вдох отдавался в легких странным покалыванием. Стены туннеля сузились, и теперь мы шли гуськом. Скит впереди, Серафина за ним, я замыкающим. Поющий мох на стенах светился ровным синим светом, и его свечение было достаточно ярким, чтобы не пользоваться эхо-фонарем, но недостаточно ярким, чтобы разогнать тени, которые скапливались в нишах и за выступами скал. В этих тенях что-то шевелилось — не Искажения, нет, а более мелкая фауна Разлома. Слепые многоножки, бледные пауки, плетущие паутину из застывшего эфира, и какие-то студенистые комки, перекатывающиеся с места на место при нашем приближении.

— Скит, — позвал я, когда мы сделали короткий привал у подземного ручья, чья вода была кристально чистой, но отдавала металлическим привкусом, — что вы видели там, у Эфир-Града? Холланд писал, что город цел. Это правда?

Старик долго молчал, набирая воду в видавшую виды флягу с помятой пробкой. Когда он заговорил, его голос звучал иначе, без обычной издевки, глухо и серьезно, словно он вспоминал то, что предпочел бы забыть навсегда.

— Я видел его издалека, — произнес он наконец. — Двадцать лет назад, когда еще был молод и глуп. Мы шли впятером: я, двое Техник-Магов, один Искаженный — тогда еще «Шепот» был в зачатке, но ребята уже помогали таким, как он, — и проводник, старый отшельник, который клялся, что знает безопасный путь. Мы шли две недели — примерно столько же, сколько займет путь у нас, если повезет, — а потом вышли на край уступа, и я увидел его. Эфир-Град — он не мертвый, парень. Он цел. Башни, купола, мосты — все на месте. И он светится — собственным светом, не от мха и не от фонарей. Он ждет.

— Ждет чего? — спросила Серафина, и ее голос дрогнул.

— Не знаю, — Скит покачал головой. — Может, ждет, когда кто-нибудь разбудит его. Может, ждет, когда Архитекторы окончательно сдохнут и можно будет выйти на поверхность. А может, — он покосился на нас, — ждет именно вас.

— Почему нас? — я прищурился.

— Потому что вы — Искаженные. Потому что такие совпадения не бывают случайными, — он пожал плечами. — Я старый циник, парень, но за тридцать лет в Разломе я кое-что понял. Здесь нет ничего случайного. Каждая встреча, каждая находка, каждая смерть — все часть какого-то плана. Только я не знаю, чьего.

Мы шли еще несколько часов, прежде чем Скит объявил привал на ночлег. Для стоянки он выбрал небольшую боковую пещеру, которая когда-то, вероятно, служила складом придорожного поста тартарианцев: стены здесь были облицованы все теми же шестиугольными плитами, а в углу сохранился остов металлического стеллажа, давно проржавевшего и покореженного временем. В центре пещеры Скит развел костер из сухого мха и обломков деревянных подпорок, которые мы собрали по пути. Мох горел странным, зеленоватым пламенем, потрескивая и выбрасывая в воздух крошечные искры, но тепло давал вполне приличное. Я сидел у костра, вытянув ноги к огню и прижимая к плечу импровизированный компресс — тряпицу, смоченную холодной водой из ручья, которая немного унимала боль.

Скит достал откуда-то мятую медную флягу, отхлебнул, крякнул и, поймав мой взгляд, пояснил с той же щербатой ухмылкой, которая уже начинала меня раздражать:

— Лекарство. От всех болезней, включая страх, неуверенность и чрезмерное благоразумие. Гонит кровь, прочищает резонаторы и придает голосу ту самую хрипотцу, за которую меня так любят на базаре.

— Судя по запаху, это лекарство также способно прожечь дыру в желудке, — заметил я, устраиваясь поудобнее. — И, возможно, в полу.

— Желудок — дело наживное, — философски заметил Скит. — А хорошее настроение — штука редкая. Не хотите?

Серафина неожиданно протянула руку и взяла флягу. Сделала глоток, поморщилась, но лекарство не вернула. Я воздержался. Мой наставник Джиан Вэй говорил, что алкоголь притупляет диссонансное восприятие, а в Разломе это восприятие единственное, что стоит между нами и смертью. Впрочем, Серафине, кажется, алкоголь только помогал. Ее искры после глотка стали ярче, а взгляд — острее, словно спиртное подпитывало ее огонь, а не гасило его.

— Скит, — произнесла она, отставляя флягу, — а что случилось с той экспедицией, двадцать лет назад? Ты сказал, что из пятерых выжил только ты. Как?

Старик долго молчал, глядя в огонь, и его лицо в зеленоватом свете казалось лицом покойника, такое же осунувшееся, изборожденное тенями, лишенное красок. Когда он заговорил, его голос звучал иначе — без обычной издевки, глухо и серьезно, словно он вслушивался в собственные слова и не до конца верил им.

— Певец, — ответил он наконец. — Мы были в двух шагах от города, когда он появился. Я не знаю, был ли он человеком когда-то. Думаю, да — один из Архитекторов, которые не захотели умирать и превратили себя в стража Сердца. Он поет, и от его песни сворачивается кровь. Частота, которую не слышишь ушами, но чувствуешь всем телом, — та самая, семьдесят два герца, только медленнее, тягучее, как похоронный марш. Мы не были готовы. Наш Искаженный попытался глушить его, но не хватило сил. Его разорвало изнутри, я видел это собственными глазами. Техник-Маги погибли через минуту. Проводник побежал — и пропал в туннелях. Я выжил, потому что успел нырнуть в расщелину и завалить вход. Просидел там двое суток, пока Певец не ушел. И еще неделю выбирался обратно.

Он снова отхлебнул из фляги и продолжил, глядя куда-то в темноту за пределами костра:

— Я не трус, парень. За свою жизнь я делал вещи, за которые Архитекторы сожгли бы меня заживо, а потом еще раз — для верности. Но Певец — это другое. Это не враг, которого можно перехитрить или переждать. Это — живая песня смерти, и я до сих пор слышу ее в кошмарах.

— Но вы все равно пошли с нами, — заметил я.

— Пошел, — согласился Скит. — Потому что двадцать лет — достаточный срок, чтобы понять, что страх не проходит. Он просто становится привычным, как старая рана. И единственный способ избавиться от него — снова встретиться с тем, что его вызвало. Я старый человек, и мне надоело бояться. Если Певец убьет меня — что ж, по крайней мере, я умру, глядя ему в лицо, а не прячась под прилавком.

Он замолчал, и тишину нарушало только потрескивание мха в костре. Серафина подбросила в огонь еще одну ветку, и пламя на мгновение вспыхнуло ярче, осветив своды пещеры и наши лица.

— Я никогда не думала, что страх можно победить, — тихо сказала она, и я понял, что она говорит не столько Скиту, сколько себе самой. — Я всегда считала, что страх — это слабость, которую нужно прятать. Но ты прав, он просто становится привычным.

— Это не слабость, девочка, — ответил Скит. — Это инстинкт. Бояться нормально. Ненормально — давать страху решать за тебя. Твой парень, — он кивнул в мою сторону, — похоже, давно это понял. Я таких сразу вижу. Вы оба ходячие сгустки ужаса, которые научились танцевать со своим страхом, а не убегать от него.

Я хотел ответить, но не успел. В тот же миг поющий мох на стенах пещеры начал менять цвет, резко, без перехода, с ровного синего на тревожный оранжевый. Скит мгновенно вскочил, выхватывая из-за пояса эхо-глушитель, и я отметил, что старик двигается быстрее, чем можно ожидать от человека его возраста.

— Тихо, — прошептал он одними губами. — Не двигайтесь. Не дышите.

Я замер, разворачивая Сферу Тишины вокруг нашей троицы. Обычно моя сфера была невидима, но здесь, в насыщенном эфиром воздухе, она проявилась как легкое мерцание, едва заметное глазу, — тонкая пленка, отделяющая нас от остального мира. Серафина тоже замерла, но я видел, что ее пальцы уже сжимают метательный диск, готовые метнуть его в любой момент.

Искажение, которое Скит назвал «тихим», отличалось от «шептуна», встреченного нами ранее. Оно было почти невидимым — только по легкому искажению воздуха, как над раскаленной мостовой в летний полдень, можно было догадаться о его присутствии. Оно не издавало звуков, не светилось, не реагировало на мох. Оно просто двигалось — медленно, неотвратимо, как подводное течение, и там, где оно проходило, температура падала настолько резко, что из наших ртов вырывались облачка пара. Я почувствовал, как холод пробирается сквозь Сферу Тишины — не физический холод, а эфирный, высасывающий энергию из всего живого. Моя Сфера, ослабленная недавним ранением и общей усталостью, начала истончаться, и я понял, что долго не продержусь.

И в этот момент Серафина сделала то, чего я не ожидал. Она не стала ждать, пока «тихое» приблизится, не стала полагаться на мою защиту. Она щелкнула пальцами — и вокруг нее вспыхнул свет. Не ослепительная боевая вспышка, которую она использовала против Чистильщиков, а нечто иное: множество крошечных, дрожащих огоньков, похожих на светлячков, разлетевшихся во все стороны. Они заполнили пещеру, озарили каждый угол, каждую трещину, — и в этом свете я увидел «тихое» во всей его жуткой красе.

Это был не сгусток тумана. Это было существо, состоящее из переплетенных нитей — тонких, полупрозрачных, напоминающих то ли щупальца, то ли корни, то ли оборванные струны какого-то чудовищного музыкального инструмента. Оно занимало почти всю пещеру, раскинувшись от пола до свода, и сердцевина его пульсировала в центре — плотное ядро, которое, видимо, и было уязвимой точкой. Свет Серафины облепил его, заставил светиться изнутри, и «тихое» замерло, дезориентированное, растерянное, лишенное своей главной защиты — невидимости.

— Бей в ядро! — крикнула Серафина, и в ее голосе звенел азарт, смешанный с болью от напряжения. Я видел, как по ее рукам пробегают разряды, обжигая кожу, как искры вылетают из волос и гаснут в холодном воздухе пещеры.

Я не стал тратить время на раздумья. Клинки воли — те самые, которые я впервые применил против Валена, — сорвались с моих пальцев и устремились к ядру. Два полупрозрачных лезвия, поющие на частоте, способной резать материю, вонзились в центр существа и разорвали его с оглушительным, но беззвучным хлопком — как если бы лопнула струна колоссальных размеров, только звук этот слышали не уши, а все тело разом. «Тихое» дернулось, замерло, а потом начало рассыпаться — медленно, как здание под действием времени, ускоренного в сотни раз. Его нити истончались, рвались, обращались в пыль и оседали на пол серым, невесомым пеплом, который при первом же дуновении ветра поднялся в воздух и исчез.

Через минуту в пещере не осталось ничего, кроме нас троих и остывающего пепла, кружащегося в воздухе, словно грязный снег. Серафина тяжело дышала, опустившись на одно колено и прижимая руки к груди. Ее лицо было бледным, а вокруг глаз залегли тени, которых не было минуту назад. Но она улыбалась — слабо, устало, но гордо.

— Я видела его, — прошептала она. — Я видела его целиком. Мои искры отражаются от эфирных тел, я этого раньше не знала, думала, что они просто светятся, но они отражаются, и я видела каждую нить, каждое щупальце, каждое ответвление, словно подсветила чертеж.

— Акустическая томография, — сказал я, помогая ей подняться. — Ты заставила его тело резонировать на частоте света. Это новый уровень твоих способностей.

— Я просто хотела его увидеть, — она усмехнулась бледными губами, и ее дыхание все еще было неровным. — Остальное — импровизация.

— Браво, девочка, — Скит убрал эхо-глушитель и отвесил поклон, картинный и неуклюжий одновременно. — За тридцать лет я не видел никого, кто мог бы заставить «тихого» показать себя. Они — бич Глубинного Разлома, потому что их нельзя заметить, пока они не начинают жрать. А ты его засветила, как фонарь. С таким талантом тебе надо вести экспедиции.

— Спасибо за предложение, но я предпочитаю компанию этого зануды, — она кивнула в мою сторону и, опершись на мою руку, выпрямилась.

Я ничего не сказал, но про себя отметил, что Серафина только что перешла на новый уровень контроля над своим диссонансом. И это, учитывая близость Эфир-Града, могло оказаться решающим фактором в грядущей встрече с Певцом.

Расположившись на ночлег, я рассматривал пещеру и случайно мой взгляд упал на кучу пыли у дальней стены и нечто, выделявшееся на фоне обычного каменного мусора. Я поднялся и пошел проверять. Это был кожаный переплет, полуистлевший, но сохранивший форму книги. Я поднял находку, стряхнул с нее пыль и раскрыл. Похоже на дневник. Почерк был неровным, торопливым, строчки прыгали, а местами чернила расплывались — то ли от сырости, то ли от слез, то ли от того и другого сразу. На первой странице значилось: «Экспедиция Фердинанда Ройса, 47-й год от Великого Диссонанса», что по нашему летоисчислению соответствовало примерно середине прошлого века.

Я пролистнул несколько страниц. Записи становились все более отрывистыми и тревожными, а ближе к концу превратились в едва читаемые каракули, нацарапанные явно второпях:

«Мы нашли его. Город цел. Он поет. Мы слышим песню, и она прекрасна, но проводник говорит, что это ловушка. Архитекторы не погибли — они здесь, в городе, и они ждут. Певец охраняет вход. Мы попытаемся пройти. Если вы читаете это — молитесь за нас. Оно поет, и я не могу заткнуть уши...»

Последняя фраза обрывалась кляксой, которая растеклась на полстраницы, и дальше шли пустые листы — пожелтевшие, покоробленные, но так и не заполненные. Я закрыл дневник и убрал его в заплечный мешок. Серафина вопросительно посмотрела на меня, но я покачал головой. Позже.

Ночь прошла спокойно — насколько вообще может быть спокойной ночь в Разломе, где тишина обманчива, а темнота живая. Мы по очереди дежурили у костра, и моя смена выпала на середину ночи, когда мох на сводах светился глубоким фиолетовым, почти черным. Я сидел, глядя в огонь и прокручивая в голове дневник Фердинанда Ройса. Пятьдесят лет назад экспедиция дошла до Эфир-Града и была уничтожена. Двадцать лет назад Скит потерял всю группу. Теперь идем мы, вооруженные знаниями, способностями и тем, что Скит назвал «танцем со страхом». У нас больше шансов, чем у предыдущих — или по крайней мере так казалось.

Серафина спала рядом, завернувшись в плащ, и ее лицо во сне было удивительно спокойным — без обычных резких складок у рта и напряженных скул. Скит храпел в своем углу, и его храп был единственным звуком, который не заставлял меня настораживаться. Я пошевелил угли в костре и невольно вспомнил другую ночь — много лет назад, когда Джиан Вэй сидел у такого же костра где-то в горах за городом и рассказывал мне о сути Искаженных.

«Мы — не ошибка природы, Калеб, — говорил он, и его голос звучал как далекий колокол. — Мы — естественная реакция эфира на человеческую глупость. Когда Архитекторы создали резонаторы и начали высасывать эфир, мир ответил. Мы — голос мира, который отказывается молчать. Нас пытаются уничтожить, потому что мы напоминаем системе о ее первородном грехе. Но нас становится больше, и однажды голос станет достаточно громким».

Тогда я не понял его слов. Теперь, сидя в пещере на Тропе Костей, я начинал понимать. Я думал о тех, кто шел до нас и остался лежать у дороги — их кости были немым укором системе, которая предпочла забыть о Тартаре и о том, что случилось с его жителями. Я думал о тех, кто еще живет на поверхности и понятия не имеет, что их энергия, их молитвы, их песни питают тех, кто однажды уже уничтожил целую цивилизацию.

Завтра мы двинемся дальше. До Эфир-Града оставалось, по подсчетам Скита, около недели пути — если не случится ничего непредвиденного. Но в Разломе непредвиденное случалось с регулярностью, какой позавидовали бы часы на башне Гильдии. И поэтому я не строил планов дальше следующего утра.