Глава 15: Черные волосы, оранжевый папа и готическая крепость

Одиннадцать. Возраст, когда мир внезапно становится слишком ярким, слишком громким, слишком… не таким. И единственный выход – перекрасить его в черный. Вместе с волосами. И челкой. Ярко-оранжевой. Как предупреждающий знак: «Осторожно! Идет бунт!»

Наша святая четверка (Пустышка, Огонь, Чешуя и Тишина-Крис) с головой нырнула в новую вселенную. Не магические артефакты или драконьи генеалогии, а рок. Группа «Пламя Тьмы» (да, название кричит о подростковом максимализме) стала нашим новым культом. Их музыка – громкая, агрессивная, полная боли и гнева – била прямо в душу. Особенно в мою, где еще тлели угольки разочарования от «дракона без имени».

Моя комната превратилась в храм: плакаты с мрачными, красивыми лицами музыкантов покрыли стены, гитарные риффы гремели на пределе громкости (благо, звукоизоляция в доме отличная, спасибо, папа!).

Имидж требовал жертв. Черный цвет – наша новая униформа. Но мне захотелось большего. Зелье для смены цвета волос (одобрено Анной как «безопасное, ну почти!») и полчаса в ванной – и вуаля! Мои когда-то каштановые волосы стали черными, как смоль, а челка… челка горела ядовито-оранжевым пламенем.

Черный. Цвет силы. Цвет, который скроет эту дурацкую неуверенность в себе. Цвет, который скажет миру: «Не лезь! Я сама разберусь!» А оранжевая челка... Как язычок пламени из темноты. Предупреждение: «Не думай, что я сдалась».

Внутри все еще клокотало от обиды на того безымянного дракона, на его снисходительный взгляд. «Пламя Тьмы» пело об этом – о ярости, о щите из колючек. Мои волосы стали этим щитом. Моей броней.

Святая четверка взорвалась сообщениями еще до моего выхода к родителям. Фото черно-оранжевой головы в наш «Черный Легион» вызвало шквал драконьих смайлов и восторженных криков: «ТЫ БОГИНЯ БУНТА!!!», «Анна, срочно заказывай такое же зелье!», «Крис, ты следующая на очереди!». Элиза прислала просто череп с огненными глазницами – высшая форма одобрения.

Я выходила в столовую не просто бунтаркой – я выходила знаменосцем нашей армии.

Папа Далин Игниус, легенда, гроза артефактных бюро, нес чашку утреннего кофе. Увидел меня. Чашка выпала из его руки, разбившись со звонким треском о пол. Кофе расползлось темной лужей. А сам он… он просто осел на пол. Буквально. Сел на корточки, уставившись на меня огромными, потерянными янтарными глазами. Рот открыт. Ни звука. Вид был одновременно жалкий и эпичный.

– Папа? Ты… в порядке? – спросила я, слегка напуганная такой реакцией. Он просто покачал головой, не в силах вымолвить слово.

Игги, мой четырехлетний братишка-дракончик, игравший в углу с плюшевой саламандрой, завизжал от восторга. «Мелоди! Это огонь!» – закричал он и, видимо, от переизбытка чувств… слился со своим драконом. Небольшой, но уже впечатляющий золотисто-медный дракончик с теми же оранжево-огненными глазами (которые он унаследовал от отца) и искрами на чешуе (мамин подарок – молнии!) зашипел и выпустил маленькую струйку дыма в мою сторону.

Папа автоматически поймал его на руки (дракончика, а не дым), все еще не отрывая от меня шокированного взгляда. Игги – сильный. Огонь, молнии, да еще и земная магия – он умеет вызывать камушки из ниоткуда. Папа им безумно гордится. А вот его дочь с оранжевой челкой… повергла его в ступор.

Мама Катя появилась на пороге, привлеченная грохотом чашки. Увидела меня, потом папу на полу с дракончиком в руках, лужу кофе… Вздохнула. Глубоко.

– Ох, солнышко… Ну, цвет… яркий. Очень. Я принесу тебе полотенце для волос, а то с волос все еще капает, – ее спокойствие было почти пугающим.

Она смотрела не на мои волосы, а сквозь них, будто вспоминая что-то свое.

– Знаешь, Мелоди, – сказала она вдруг, вытирая лужу кофе, – у моего деда волосы встали дыбом, когда я в двенадцать вышла к завтраку с фиолетовой косой до пояса. Он неделю со мной не разговаривал. – В ее улыбке мелькнуло что-то знакомое – озорство той самой Кати из другого мира, которой тоже хотелось заявить о себе. Но в глазах, когда она отвернулась, чтобы принести полотенце, я уловила тень тревоги – глубже и тише папиной истерики.

С этого момента началось Великое Отдаление. Я погрузилась в мир «Пламени Тьмы», переписки с девчонками (теперь исключительно в черных чатах с мрачными смайликами-черепами), и планирования нашего побега из «системы». Родители… стали фоном. Милым, но раздражающе навязчивым. Особенно папа.

Он явно не понимал, что происходит. Его «Буря» ускользала. Он вспоминал ту маленькую Мелоди, что бежала к нему навстречу, доверчиво брала за руку, спала в их комнате. И он… пошел в контратаку. Жалкую, трогательную и невыносимую.

Оранжевая челка папы: однажды вечером он явился к ужину с темными (явно заколдованными) волосами и… ярко-оранжевыми прядями на висках.

– Ну что, Буря? Теперь мы с тобой одной стаи? – попытался пошутить он, но в глазах читалась неуверенность и надежда. Я чуть не подавилась супом. Мама закатила глаза к небу. Игги захихикал, пуская дымные колечки. Это было так нелепо, что даже злиться не хотелось. Только смущение.

Папа пытался влезть в мой мир. Он слушал со мной «Пламя Тьмы». Сидел в моей комнате (теперь больше похожей на пещеру тролля), морщась от грохочущих гитар, и кивал:

– М-м, энергично… Барабаны… громкие.

Особенно цепляла строчка из их хита «Прах Иллюзий»: «Сожги розовые очки в костре своего гнева». Это было про нас! Про то, как мы вдруг увидели фальшь в улыбках некоторых «друзей» из магической школы, в натянутом терпении учителей, в бесконечных «ты еще маленькая» от взрослых.

Их музыка не просто била – она давала слова нашим смутным ощущениям предательства миром детских сказок. Мы разучивали тексты, как мантры, и все вокруг меряли их меркой: «Это – фальшь!», «Это – система!».

Но стоило Анне, Крис и Элизе прийти – мы тут же запирались, выставляя ментальный (а иногда и реальный) щит «Взрослым не входить!». Его лицо в дверной щели было картиной отвергнутого щенка.

Однажды, устроив ночевку, мы, под впечатлением песен о разбитых сердцах и предательствах, вынесли вердикт: ЛЮБОВЬ – ЗЛО!

– Клянемся! Никогда не влюбляться! Никогда не выходить замуж! Наш девиз – Свобода и Рок! – провозгласила Анна, поджигая символическую бумажку с сердечком (ее вовремя потушила Элиза). Мы хором поддержали.

Бедный папа… он как раз нес нам горячее какао и печенье «чтобы мы подкрепились». Он услышал. Замер за дверью. Когда я позже вышла, он сидел в кабинете, тупо глядя на потухший камин. Лицо – пепельно-серое.

– Внуков… не видать… – прошептал он, когда мама пыталась его расспросить. Валерьянка (или что-то покрепче, драконье) стала его постоянным спутником. Мама отпаивала его с видом опытного укротителя.

Лагерь? Скука! В этом году наша цель – концерт «Пламени Тьмы» в столице! Мы упрашивали, клянчили, строили планы побега. Папа категорически отвечал:

– Четыре одиннадцатилетние девочки одни в столице? НИ ЗА ЧТО! – Но он не сказал «нет» концерту. Он сказал:

– Я еду с вами. – Радости у меня было ноль. В памяти всплывали холодные, презрительные взгляды Далина-жениха, направленные на Катарину-пустышку. Теперь он будет следить за мной, как за малышкой! Его присутствие душило саму идею свободы.

Концерт был… адреналином, толпой, оглушительной музыкой. Мы кричали, прыгали, чувствовали себя частью чего-то огромного и бунтарского. И где-то в этом хаосе, под крики «Свобода!», Анна достала маленькую, запретную бутылочку.

– Попробуем? Настоящий бунт! – Глупость. Чистейшей воды. Но мы были «взрослыми», «свободными», «с разбитыми сердцами»… Мы попробовали.

Гадость была неописуемая. Горькая, обжигающая, оставляющая на языке привкус пепла и дешевой краски.

– Настоящий бунт! – прошипела Анна, и мы, гримасничая, сделали еще глоток. Чувство «запретного плода» затмило вкус... Пока мир не начал плыть волнами. Пол под ногами стал ватным, яркие огни сцены расплылись в болезненные ореолы. Тошнота подкатила комом к горлу, заставив сглотнуть едкую слюну. Голова раскалывалась от рёва музыки, ставшего вдруг невыносимым.

«Я крутая... Я бунтарка...», – пыталась я убедить себя, но тело предательски слабело, а мысли путались.

Папа, как тень (заботливая, но теперь яростная), появился рядом мгновенно. Его лицо было каменным, глаза – узкими щелями гнева, но без крика.

– Всё. Немедленно домой. Сейчас же, – он собрал нас, полупьяных, спотыкающихся, как цыплят. Анна, Крис и Элиза почти сразу отключились в машине. А я… гнев от его приказа, алкогольная смелость и старые обиды вырвались наружу.

– Я взрослая! – прошипела я, едва стоя на ногах, но пытаясь смотреть ему в глаза. – Сама решаю! Ты не имеешь права! Ты… ты всегда так! Холодный! Контролирующий! Как тогда!

Я не помню, что именно говорила. Помню его лицо. Не гнев. Боль. Глубокую, недоуменную боль. Как будто я ударила его самым ядовитым мечом в сердце. Он не ответил. Просто резко развернулся и сел за руль. Всю обратную дорогу – молчание. Густое, тяжелое, как смог. Я провалилась в пьяный, тревожный сон, полный черных и оранжевых пятен.

Утро было адом. Голова раскалывалась, желудок бунтовал. Но хуже физической боли был стыд. Жгучий, унизительный. Я представляла, как выглядела вчера: не грозная буря, а жалкая пьяная девчонка, спотыкающаяся на глазах у отца. И эти слова... «Холодный! Контролирующий!»... Его лицо в ответ – не гнев, а рана. Я ударила в самое больное место, и сделала это пьяной истерикой. Крутая бунтарка? Скорее позорная истеричка.

Мама принесла бульон, тихо, без упреков. Ее спокойствие, ее забота в этот момент… взбесили меня.

– Почему вы никогда не ругаете?! – вырвалось у меня, голос хриплый. – Ни за волосы, ни за проделки, ни за… за это! Почему?! Это же… неправильно! Я плохая! Ругайте! Кричите!

Катя села на край кровати. Глаза ее (мои бывшие глаза) были полны не упрека, а… понимания. Глубокого, печального.

– Потому что ты взрослеешь, солнышко, – тихо сказала она. – И иногда… очень больно взрослеть. И эмоции… они сильнее тебя. Мы знаем. Мы видим. Кричать? За что? За то, что ты ищешь себя? За то, что ошибаешься? Мы любим тебя. Всегда. Даже с оранжевой челкой и… похмельем, – она погладила мою горячую голову. – Папа… он не злится. Он напуган. Он теряет свою малышку и не знает, как быть другом той, кто приходит ей на смену. Дай ему время.

Папа вроде успокоился. Вернулся к работе. Перестал красить челку. Но в его глазах, когда он смотрел на меня, поселилась какая-то осторожная грусть, недосказанность. Он не мог принять, что его «Буря» теперь предпочитает черные грозовые тучи розовым зорям.

А я… я начала Великую Перестройку. Она началась не с краски, а с ритуала. Содрать розовые обои с цветочками – это было как сорвать с себя старую кожу. Каждый оторванный клочок – шаг прочь от «малышки Бури». Малярный валик в черной краске стал моей волшебной палочкой, превращающей детскую в цитадель независимости.

Выбирая черное дерево для стола, я чувствовала себя архитектором собственной вселенной. Даже складки мрачного балдахина над кроватью казались мне складками знамени. Темно-серые, почти черные, шторы. Плакаты «Пламени Тьмы» теперь смотрелись как иконы в мрачном алтаре.

Даже перья для письма и тетради – угольно-черные. Рюкзак – как сумка гробовщика. Это был не просто ремонт – это был акт освобождения. Манифест.

Готическая крепость. Моя пещера. Мое убежище от слишком солнечного, слишком любящего, слишком непонятного мира.

Ремонт был завершен как раз к началу шестого класса. Я стояла посреди своей новой, мрачной, но безумно крутой (на мой взгляд) вселенной, чувствуя удовлетворение. Довольная.

Только в углу, на верхней полке шкафа, за коробкой с «Пламенем Тьмы», выглядывал одинокий уголок старого плюшевого дракона – случайно уцелевший островок прошлого. Я на секунду задумалась выбросить его... но не стала. Пусть лежит. Мой секретный, стыдный маячок.

Родители, заглянув на «открытие», застыли на пороге. Мама прикрыла рот рукой. Папа просто молчал, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах мелькнул тот же шок, что и при виде моей оранжевой челки. В шоке.

Только Игги, протиснувшись между ними, влетел в комнату. Его драконьи глазки (огненные и электрические одновременно) оглядели черные стены, мрачные плакаты. Он повернулся ко мне, широко улыбнулся (показывая острые маленькие зубки) и заявил:

– Круто! Как пещера дракона! Можно я буду тут спать с тобой?

Он был единственным светлячком в моей новой, черной пещере. И почему-то это было… нормально. Потому что Игги не лез с дурацкими вопросами «почему черное?» или «тебе не грустно?». Он не пытался меня «вернуть» или «исправить». Он просто видел крутую пещеру – и хотел в ней жить.

Его восхищение было таким же чистым и ненавязчивым, как искры на его чешуе. Он принимал мою новую вселенную на своих условиях: «Драконы любят пещеры!». И в этом не было ни капли фальши или жалости. Только искренний восторг и желание быть рядом.