Глава 16: Черный Год, Розовый Бюстгальтер и Дракончик-Миротворец
Шестой класс. Последний рывок в Школе Магических Начинаний имени того самого скучного мага. Учеба, домашка, выходные – замкнутый круг, окрашенный исключительно в черный. Наш фирменный цвет. Мы, четыре всадницы готического апокалипсиса, ворвались в учебный год как мрачный ураган.
Новый облик апокалипсиса:
Мелоди: черные волосы (стойкость зелья проверена!) теперь контрастировали уже не с оранжевой, а с рыжей челкой – как язычок пламени в ночи. Прогресс? Или новая стадия бунта?
Крис: ее тихий бунт выразился в иссиня-черных волосах и одной, дерзко выбивающейся, нежно-голубой прядьи. Намек на скрытую надежду?
Анна: половина головы – угольно-черная, половина – огненно-красная. Живое воплощение ее дуализма: разрушительница и созидательница (ее зелья иногда даже работали как надо).
Элиза: черные волосы, переплетенные с тончайшими золотыми нитями, напоминающими драконью чешую. Элегантно и смертоносно.
Наши рюкзаки? Маленькие, стильные гробики из мягкой искусственной кожи с серебряными заклепками. Они вызывали у первоклашек священный ужас и панические атаки в раздевалке. Учителя при виде нас только вздыхали и крестились (магически, конечно). Я освоила косметику: черные тени, делающие глаза бездонными колодцами, черная помада – печать окончательного отказа от «миленького» образа. Папа, видя все это, приобрел перманентную бледность. Мама, его вечный якорь, шептала: «Терпи, милый. Это возраст. Пройдет». А я? Я чувствовала свободу. Дикую, неудобную, но свою. В прошлой жизни я и мечтать не могла о таком самовыражении. Цепи, черепа на браслетах, черные кружева – мои доспехи в новой реальности.
Но даже готический рай дал трещину. Между Анной и Элизой вспыхнул спор. Глупый, подростковый, но яростный: кто сильнее? Анна, с ее неукротимой пиромантией, или Элиза, с драконьей силой и хладнокровной стратегией? Спор перерос в перепалку, потом в крик. Мы с Крис метались между ними, пытаясь вставить слово, не зная, чью сторону принять. Анна обвиняла Элизу в холодности и высокомерии, Элиза – Анну в безрассудстве и эгоизме. Банда четырех треснула по швам. Громкая ссора в школьном дворе закончилась хлопаньем дверей и ледяным молчанием.
Моя готическая крепость, и без того мрачная, погрузилась в кромешную тьму. Анна взрывалась гневными сообщениями в наш общий чат (который теперь зловеще молчал), Элиза отвечала ледяными, отточенными фразами, а Крис... Крис просто исчезла, как призрак. Я чувствовала себя не просто брошенной – преданной. Наш «Черный Легион» рассыпался, оставив меня одну на поле боя, которого я не понимала. Черная помада на губах казалась не печатью бунта, а маской, скрывающей растерянность и боль.
Я закрылась еще сильнее. Родительская забота, их осторожные попытки заговорить, предложения помощи – все натыкалось на глухую стену «Не надо!». Единственной отдушиной оставался Игги. Его детская, неиспорченная энергия, его восторг перед моей «драконьей пещерой»-комнатой, его простые вопросы – были глотком воздуха. Папа, видя мою замкнутость и разрыв с подругами, снова погрузился в пучину депрессии. Мама держала оборону, но и в ее глазах читалась усталость и тревога.
И тут… случилось оно. Я заметила изменения в своем теле. Еще едва уловимые, но неоспоримые. Намек на округлость под черной футболкой. Подобие груди. Для сознания Катарины, прошедшей этот путь, это было знакомо. Но для Мелоди, для этого тела, проживающего это впервые, это был шок. Физическое напоминание о том, что время неумолимо, что моя готическая крепость – не вечна, что взросление идет, несмотря на черную помаду и цепи. Я стояла перед зеркалом, трогая едва наметившиеся изгибы с чувством странной отстраненности и легкой паники.
Знания Катарины кричали: "Это нормально! Это часть процесса!" Но тело Мелоди, мое тело, протестовало. Оно напоминало мне, что я не только дух, не только бунтарка в черных одеждах, но и плоть, которая упрямо следует своей биологической программе. Это чувство потери контроля было хуже любой ссоры с подругами. Оно подрывало саму основу моей новой, выстроенной с таким трудом идентичности. Как быть «Грозой» с... этим?
Мама уловила мое смятение. Попыталась заговорить, осторожно, о «прекрасных изменениях», о «становлении женщиной». Но я резко оборвала: «Не надо. Я все знаю.» Голос звучал грубо, но в нем слышалась растерянность. Знать-то я знала. Но чувствовать это на себе, в этом теле, было совершенно новым и пугающим опытом.
Год пролетел в напряженной учебе (готика – не помеха знаниям) и ледяной тишине между бывшими подругами. Экзамены я сдала на блестящие пятерки. Знания Катарины и упорство Мелоди сделали свое дело. Но триумф был горьковатым.
Пятерки в дневнике, написанном чернилами цвета ночи, казались пустыми значками. Знания были там, в голове Катарины, но радости от победы не было. Школьный двор, где раньше галдели вчетвером, теперь был ареной для одиночества. Черный рюкзак-гробик бился о бедро как напоминание о гробнице дружбы
День Рождения. 12 лет. Круглая дата. А пригласить… некого. Анна, Элиза, Крис – чужие. Школьные «готические» знакомые – не те. Дом, украшенный по настоянию мамы (сдержанно, в черно-серебристых тонах), казался пустым и слишком большим.
Папа наблюдал за ее тихим приготовлением к «празднику» для семьи. Видел, как я машинально поправляет слишком тесноватую черную блузку. И его сердце, и без того ноющее, разорвалось. Он не мог вынести этого тихого одиночества своей Бури. Не сказав ни слова Кате, он отправился в рейд. Он не обернулся драконом (хотя очень хотелось, для внушительности), а шел пешком, его могучая фигура выглядела нелепо-трогательной на фоне обычных домов. Нашел Анну (красно-черная голова торчала из окна ее комнаты, где она что-то яростно варила – пахло серой и бунтом). «Анна», – начал он, запинаясь, не как Повелитель Артефактов, а как сбитый с толку папа, – «Мелоди... она очень скучает. Вы же... вы же ее банда». Элизу (спокойно читающую в тени драконьего дуба в их поместье) он застал врасплох. «Элиза, прости за вторжение. Но... Мелоди без вас – как птица с одним крылом». Крис (робко рисующую в своей слишком безупречной комнате) он чуть не напугал до полусмерти своим внезапным появлением в дверях. «Крис... солнышко... помиритесь? День Рождения... торт...» – он махнул рукой, словно торт был главным аргументом. Говорил о глупости ссоры, о том, как они сильны вместе, о… Дне Рождения. Его приглашение было неловким, искренним и очень папиным.
Момент встречи в дверях был ледяным. Четыре готические фигуры, избегающие взглядов. Натянутое молчание. Атмосфера висела тяжелым, черным покрывалом. И тут… Игги. Вечный спаситель. Он влетел в прихожую, оглядел подруг сестры своими светящимися янтарно-электрическими глазами и громко, с детской прямотой спросил:
– Эй! Вы мириться будете? А то торт с черным драконом уже на столе, а вы тут как чужие стоите!
Грубо? Да. Неуместно? Возможно. Но сработало. Его слова, как щелчок, разбили лед. Анна фыркнула, потом рассмеялась. Элиза улыбнулась уголком губ. Крис всхлипнула. А потом… они просто бросились друг к другу. Я стояла, окаменев, не веря своим глазам. Волна тепла, смешанная с обидой и диким облегчением, накрыла с головой. Черная подводка поплыла, но мне было плевать. Они были здесь. Мои. Наши «извини» и «дуры» слились в один гулкий, слезливый, нелепый и прекрасный гомон.. Дружба, покореженная, но закаленная, восстановилась. Далин, стоя в дверном проеме, смахивал подозрительную влагу с глаз. Катя тихо вытирала свои.
Праздник удался. Настоящий, шумный, наполненный смехом подруг, громкой музыкой «Пламени Тьмы» (на разумной громкости) и восторженным участием Игги, который «помогал» задувать свечи, выпуская маленькую струйку дыма.
Через пару дней после Дня Рождения мама осторожно предложила: «Солнышко, тебе нужны… новые вещи. Под твой рост. И… для поддержки. Поедем в город?». Я покраснела, но кивнула. Папа, услышав «поедем в город», тут же оживился: «Я с вами! Помогу нести сумки!». Мы с мамой переглянулись. «Не надо, дорогой, мы справимся!» – сказала мама слишком быстро. «Да, пап, не стоит!» – добавила я, избегая его взгляда. Папа нахмурился, но отступил, явно озадаченный.
В большом универмаге, среди ярких витрин, мама мягко направила меня в отдел «Для юных леди». Стеллажи с бюстгальтерами. Первыми, тренировочными, мягкими. Мелоди чувствовала себя неловко, разглядывая эти маленькие предметы одежды, которые казались такими значительными. Я тыкала пальцем в ярлычки, делая вид, что изучает состав («100% хлопок? Для бунта не годится...»), лишь бы избежать взгляда продавщицы. Мамины пальцы, измеряющие сантиметром под моей футболкой, казались огненными щипцами. Мама помогала подобрать размер, говорила тихо о комфорте, о том, что это просто необходимость. «Это не украшение, солнышко, это поддержка. Как корсет у воительницы, только... мягче», – шепнула она, пытаясь снять напряжение.
И тут… появился Он. Папа. Видимо, не выдержал, решил «просто проверить». Он блуждал между стеллажами с детскими комбинезонами и яркими летними платьями, явно потерянный, как дракон в галантерейной лавке. Он стоял в проходе, его взгляд скользнул по стеллажам с разноцветными лямками и чашечками, сначала с тупым недоумением («Что это за полочки такие?»), потом по смущенной мне и сосредоточенной маме. И осознание ударило его, как молния. Его янтарные глаза расширились до размера чайных блюдец. Лицо покраснело, как раскаленная кочерга, потом побелело, как мел. Он резко отвернулся, закашляв так, будто вдохнул драконий огонь. «Я… я подожду вас у входа! Где книги!» – бросил он и буквально сбежал....
В машине обратно царило молчание. Я сжимала пакет с покупками, чувствуя жар в щеках. Мама смотрела в окно, скрывая улыбку. Папа сидел за рулем, напряженный, как струна, его взгляд упорно устремлен на дорогу. В тишине машины до него наконец дошло. Это был не просто очередной этап бунта с краской и музыкой. Это был знак. Яркий, неудобный, материальный знак того, что его маленькая Буря, его любимая доченька, уходит в страну, куда ему, могучему Далину Игниусу, вход был заказан. В страну под названием «Женщина». И этот путь ей предстояло пройти одной, вооружившись не его защитой, а лишь его растерянной любовью и... черной упаковкой с розовым содержимым.
А я, сжимая злополучный пакет, думала лишь об одном: хоть бы он был черным. Или хоть бы в черепах. Но нет. Просто розовый. И это было хуже любого заклятия.