Глава 17: Натуральный цвет, академия и тревожный взгляд дракона

Тринадцать. Цифра, звучавшая как гулкий удар гонга, возвещающий: Академия. Школа Магических Начинаний с ее смешными гробиками-рюкзаками и драками за совок осталась в прошлом.

Теперь – величественные здания Академии Арканума, где воздух пропитан не озоном детства, а пылью вековых знаний и амбиций. Новые учителя – не просто педагоги, а Мастера, чьи имена гремели в своих областях. Выбор предметов – не набор обязательных уроков, а первый шаг к будущему. И этот шаг был одновременно головокружительным и пугающе взрослым.

Я больше не «ходила в школу». Я жила в Академии. В общежитии с высокими сводчатыми потолками и окнами, похожими на бойницы замка. Моя комната (вернее, наша комната – Анна, Элиза, Крис и я делили одно просторное помещение в башне Старого Медведя, с видом на Запретный Лес) была без готических излишеств, но все еще с парой мрачных плакатов «Пламени Тьмы» для души и нашей коллекцией найденных на занятиях «артефактов» (в основном черепков и странных камушков) на подоконнике.

Ночью, когда занавешивали окна и зажигали светильники, комната превращалась в логово: шепотом делились страхами перед Мастерами, смеялись над неудачами на практикумах, спорили до хрипоты о значении древних символов.

Иногда Анна что-то тихонько взрывала на балконе, а Элиза тут же тушила последствия. Дом виделся теперь лишь на каникулах – островком знакомого тепла в океане самостоятельности.

Мне было тринадцать, и мое тело, словно стремясь нагнать упущенное в прошлой жизни, развивалось семимильными шагами. Я все еще была угловата, как молодой жеребенок, но уже начала расцветать. Из девочки-бунтарки с рыжей челкой медленно, но, верно, превращалась в девушку.

ПМС, однако, оказался таким же беспощадным тираном, как и в жизни Катарины – тело помнило свои законы, даже сменив оболочку. Особенно неловко было в нашей тесной комнате-коммуналке.

В один из таких дней я просто лежала пластом, зарывшись с головой в подушку, ненавидя весь мир и собственное тело. Анна, с характерным хлопком, поставила рядом кружку обжигающего какао («Безопасный взрыв энергии!»), Элиза молча положила на тумбочку пакет со льдом, завернутый в полотенце («Для головы»), а Крис, краснея, прошептала: «У меня есть шоколад... и изделия, если надо». Их молчаливая, без лишних вопросов, поддержка была ценнее любых слов.

С Крис мы нашли свою нишу. Наши мечты, рожденные еще в лагере у костра, кристаллизовались: археология и история. Мы видели себя не в пыльных библиотеках, а в полях, на раскопках забытых городов, в поисках костей магических существ, стертых со страниц учебников временем.

Возможность найти целый затерянный мир манила, как самый сладкий мираж. Поэтому наш выбор пал на углубленное изучение древних языков, исторической магии, геомантики и основ полевых исследований.

Анна, верная огненной стихии, с головой ушла в специализацию пиротехник и зельеварения взрывчатых веществ (родители ликовали и трепетали одновременно). Элиза, с ее врожденным чутьем к энергии, выбрала артефактологию – поиск, изучение и, главное, обезвреживание древних магических предметов.

Первые осенние каникулы. Дом! Запах маминой выпечки, мощные объятия папы, восторженный визг Игги, влетевшего в меня, как маленький драконий таран. Папа был искренне счастлив, его глаза светились, как в старые добрые времена. Пока не прозвучало:

– Археологию? Полевые исследования? – Его лицо померкло так, будто я объявила о вступлении в банду головорезов.

– Мелоди, это же опасно! Проклятые руины, нестабильная магия, дикие места! Выбери что-нибудь… спокойнее! Историю искусств! Архивное дело!

– Папа, это не просто «дикие места»! – парировала я, чувствуя, как закипаю. – Это история, застывшая в камне и костях! Ты же сам ищешь артефакты! Мы хотим понять, как и почему они создавались! Эти знания – они ведь не только о политике, они и о культуре, которая создавала магию! Без понимания прошлого нет будущего! И Крис со мной! Мы команда!

Я стояла на своем. Твердо. Это была моя мечта, мой выбор. Спор был жарким. В итоге папа обиженно замолчал, отойдя в сторону.

Мама позже шепнула мне на кухне, пока мы резали овощи для супа: «Он не против твоей мечты, солнышко. Он против… твоего взросления. Против того, что ты выбираешь путь, где он не сможет всегда быть рядом, чтобы поймать, если упадешь. Он просто… боится терять контроль над твоей безопасностью». Я поняла. Но это не меняло моего решения.

На зимних каникулах папа встретил меня на пороге и… просто замер. Его взгляд скользнул сверху вниз. «Ты… вытянулась», – выдавил он. И был прав. Все вещи сидели криво, рукава и брючины были смешно коротки.

Пришлось ехать на шопинг. И вот, среди зеркал и стоек с одеждой, меня вдруг осенило: я устала от черного. Бесконечная траурная палитра, бывшая броней, стала клеткой, напоминанием о бунте, который уже не горел так ярко.

В академии, среди древних камней и серьезных задач, этот цвет начал казаться... постановочным. Не моим настоящим. Хотелось чего-то... легче. Воздушнее. Возможно, даже цвета? Я поймала взгляд Мамы, увидела в нем немой вопрос. Кивнула.

Салон красоты. Запах химии, жужжание машинок. Зеркало. Я наблюдала, как черно-рыжая грива – мой щит, мой флаг последних лет – растворяется в небытие. Было странно и немного страшно, как будто сбрасываю панцирь.

Я смотрела, как черно-рыжая грива уступает место… моему цвету. Тому самому каштановому, теплому, с оттенком меди, который был у Катарины и который теперь был у Мелоди. С каждой смытой каплей черной краски что-то тяжелое спадало с плеч. Под ним обнаруживалась... просто я. Не бунтарка, не призрак прошлого, а Мелоди.

Когда парикмахер закончил, я не узнала себя. Или узнала по-новому. Лицо, освобожденное от черного обрамления, казалось светлее, глаза – больше. Я стала красивой. Не готически-мрачной, а… просто красивой девушкой.

Дома папа молча сглотнул, увидев меня. В его глазах мелькнуло восхищение, но тут же его накрыла знакомая волна страха. Страха перед этой новой, незнакомой, расцветающей дочерью, чья красота казалась ему новой уязвимостью в большом мире.

Весенние каникулы. Папа казался еще бледнее, чем зимой. Он наблюдал, как я двигаюсь, как смеюсь, как обсуждаю с Мамой наряды для академических мероприятий. Каждое мое изменение, каждое проявление женственности будто резало его по живому.

Он ловил на мне взгляды незнакомых мужчин на улице (пусть даже безобидные), и его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Он слышал, как я говорю о сокурсниках-парнях (пусть даже в контексте группового проекта), и в его глазах загоралась тревожная искорка. Он видел, как я хорошею, и это его пугало больше, чем драконьи пещеры, потому что от этой новой угрозы – внимания мужчин – его драконья мощь и артефакты были бессильны.

Письма. От сокурсников, от знакомых парней. Папа, исполняя роль сурового цензора, отдавал мне только письма от Крис, Анны и Элизы. Остальные исчезали в недрах его кабинета с подозрительным шуршанием.

Однажды я случайно нашла аккуратную стопочку таких писем в его столе, когда искала справочник по руническим штампам. Они были даже не вскрыты, просто отложены «до лучших времен» или, скорее, «до совершеннолетия». Я знала, но пока молчала.

Битва за независимость еще была впереди, а пока... пока его наивная цензура была одновременно раздражающей и немного трогательной. Как попытка дракона спрятать сокровище, которое уже начало светиться сквозь камень.

Первый курс завершился триумфом. Одни пятерки! Знания Катарины, подкрепленные упорством Мелоди, творили чудеса. Радость успеха омрачилась лишь легкой грустью – домой ехать ненадолго.

Родители Элизы прислали приглашение: две недели в их горном поместье, среди заснеженных пиков и древних драконьих святилищ. Папа, скрипя сердце (и получив клятвенное обещание, что это всего на две недели и исключительно для изучения местной истории артефактов), отпустил.

Путешествие было волшебным: величие гор, рассказы старейшин клана Элизы, попытки (безуспешные) разгадать тайны древних рун.

Возвращение домой было теплым. После двух недель в суровом величии гор, в обществе молчаливых драконьих стражей и артефактов, пропитанных древней силой, наш дом показался особенно уютным, почти игрушечным. Запах выпечки, гомон Игги, даже вечно ворчащий Тенебрис – все это было сладким контрастом строгой академической дисциплине и таинственной мощи поместья.

Оставшееся лето я провела с семьей. Отношения с родителями, накаленные за год, постепенно восстанавливались. Находили общий язык за чаем в саду, смеялись над проделками Игги. Мой шестилетний братишка-дракончик, гордый и серьезный, готовился к своему Первому Звонку, твердо решив учиться «так же отлично, как Сестра!».

Жизнь, несмотря на отцовские тревоги, академические вызовы и боли взросления, была замечательна. Особенно в такие моменты: теплый летний вечер, семейный ужин на террасе, вкуснейшие эклеры мамы (все еще божественные!) и вечная игра в кошки-мышки с Тенебрисом.

Кот с невозмутимым видом вальяжного монарха крался к моей тарелке, его изумрудные глаза хищно сверкали в предвкушении сладкой добычи. Я прикрывала десерт рукой, смеясь:

– Не сегодня, Ваше Тенебрейшество! Эти эклеры – мои!

И в этом смехе, в этом простом моменте, была вся прелесть моего нового мира. Мира, который я выбрала, который строила, и который, несмотря на все страхи папы-дракона, был полон света, вкусных эклеров и бесконечных возможностей.