Глава 3: Шаги к позору, или как зеленое пюре убило мои иллюзии
Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней унизительной эволюции от слюнявого овоща до... слюнявого овоща, который научился передвигать свою позорную оболочку на двух шатких столбиках. Прогресс? Ха! Прогресс – это когда ты, Катарина Вейлстоун, бывшая графиня и знаток придворных интриг, можешь целенаправленно доползти до ножки дивана, чтобы с размаху стукнуть об нее лбом. От отчаяния. Или от скуки. Чаще – от скуки.
Ходить – это отдельный вид ада. Мои ноги, эти предательские палки, вечно путаются, подворачиваются и отправляют меня носом в ковер, который пахнет пылью и... чем-то еще. «Опять! – мысленно воплю я, уткнувшись лицом в ворс с узором из идиотских уточек. – Я падаю с высоты собственного роста! Это смехотворно! В прошлой жизни я падала только с лошади и с лестницы от магического удара. И то со стилем!» Рядом тут же материализуется Она. Катя. Так ее зовут. Катя. В моем теле. До сих пор мурашки.
«Ой, бух! – ее голос, мой прошлый голос, звучит так противоестественно жизнерадостно. – Наша Мелоди-путешественница упала! Ничего, солнышко, поднимайся!» Ее руки – мои бывшие руки, теперь умелые и нежные – подхватывают меня под мышки. Запах от нее... все тот же, сладковато-молочный, с нотками меда и чего-то свежего. Хлеба? Мыла? Признаюсь со стыдом, сквозь унижение этот запах все еще действует на меня как сигнал «безопасно». Предательские рефлексы младенчества. Она прижимает меня к груди – к той самой груди, источнику и спасению, и глубочайшего позора. «Агу-агушеньки! Все хорошо!»
«Агу-агушеньки» – это отдельный кошмар. Я для себя решила: Молчать. Абсолютно. Ни «агу». Ни лепета. Никаких звуков, кроме необходимых для выживания: рев голода, всхлипы боли, кряхтения перед... ну, вы поняли. Мой язык – последний бастион. Они не услышат от меня ни слова, пока я не пойму, кто они, что знают и почему Катя сияет в моем теле, как идиотская новогодняя елка. Молчание – моя броня, мое оружие, моя единственная контролируемая территория в этом цирке абсурда. Пусть думают, что я просто тихий, задумчивый младенец. Или туповатый. Мне все равно.
Но вернемся к ходьбе. Это «достижение» открыло новые горизонты унижения. Раньше позор был локализован: кроватка, пеленальный столик. Теперь я могу упасть и обмочиться в любом уголке этой проклятой светлой комнаты. А горшок... О, священный Грааль беспомощных! Горшок – мое личное Ватерлоо. Я подхожу к этому трону из пластика, украшенному идиотскими зайцами, с чувством глубочайшего недоверия. «Сиди, Мелоди! Пись-пись!» – поет Катя, усаживая меня на холодную (всегда холодную!) поверхность. Мое тело напрягается в немом протесте. «Сидеть тут? На этом? Пока ты пялишься? Ни за что!» И – ничего. Абсолютно ничего. Я сижу, тупо уставившись в стену, чувствуя лишь ледяной пластик под попой и ее полный надежды взгляд. А через пять минут, стоило мне встать и сделать два шага к яркой коробке с кубиками... «Ой! Опять сюрпризик! – весело констатирует Катя. – Ну ничего, солнышко, скоро научишься!» Стыд. Горячий, как лава. И полное ощущение, что мое тело издевается надо мной. Горшок победил. Пока что.
А потом появилось Оно. Прикорм. Его начали втискивать в меня еще месяцев в пять – сначала пюрешки из морковки и тыквы, потом та самая белая каша-обойный клей, затем соки. Катя, сияя моими серо-голубыми глазами, объявила, что «пора пробовать новенькое!». Сначала я отнеслась с подозрением. Что может быть лучше (и одновременно унизительнее) волшебного нектара из ее груди? Оказалось, мир полон странных субстанций. И все они – жалкая пародия на настоящую еду! Где соусы из трюфелей? Где паштеты из дичи? Где изысканные десерты? Да, моя прошлая семья видела во мне лишь обузу и позор, но даже они не смели подавать графине Вейлстоун на обед перетертое болото под видом пищи! Кормили-то по статусу...
Сегодня первой была эта... белая каша. Безвкусная. Липкая. Как обойный клей. «Ммм, кашка! Вкусно!» – лгала Катя, засовывая мне в рот ложку этой гадости. Я фыркнула, выплюнула половину. «Ну, Мелоди!» – она сделала мое старое лицо «очаровательного упрека». Я сглотнула остаток только потому, что голод – вечный диктатор.
Затем... затем пришла зелень. Пюре. Яркое, как яд, зеленое пюре. Катя называла его «брокколи». Я называла его «Оскорблением Чувств Бывшей Гурманки». Запах... травянисто-болотный. Консистенция – как перетертое болото. Вкус... Боги моих предков! Это, наверное, было хуже, чем подливы на моих же поминках. «Нет! – закричало все мое существо, когда ложка приблизилась. – Я ела трюфели! Паштеты из фазана! А не эту... болотную тину!» Я сжала губы, замотала головой. Катя настойчиво тыкала ложкой. «Ложечка за маму! Ложечка за папу!»
Папа... Далин. Он сидел напротив, наблюдая за этим фарсом с его чертовски теплой улыбкой (до сих пор не привыкла!). Его янтарные глаза смеялись. «Давай, буря, покажи характер!» – подбадривал он. «Характер?! – мысленно орала я. – Я покажу тебе характер, драконий выкормыш! Вот!»
Я собрала всю слюну, всю ярость, все отвращение к зеленой жиже и... ПЛЮНУЛА. Смачно. Целиком в ложку. И с довольным (надеюсь) видом посмотрела Кате в мои бывшие глаза.
Наступила тишина. Катя замерла с ложкой, удивленно подняв мои бывшие брови. Далин... Далин захохотал. Громко, раскатисто, как тот самый гром, на который был похож его голос. «Вот это да! – сквозь смех выдохнул он. – Нашла свое мнение о брокколи, да, Мелоди?» Катя сначала нахмурилась, но потом и ее лицо (МОЕ ЛИЦО!) расплылось в смехе. «Ох уж эта наша привереда! Ну ладно, ладно, не хочешь брокколи – дадим что-то другое!»
Этот эпизод... странным образом что-то сдвинул. Сквозь стыд (плевок-то все же не комильфо), сквозь ярость на зеленое пюре и на их смех, я почувствовала... крошечную искру чего-то другого. Может, потому что Далин засмеялся не над моим падением или мокрыми штанами, а над моим действием. Моим выбором. Пусть и выраженным через плевок. Это было... почти как признание моей воли. Пусть в таком убогом виде.
И Катя... она не злилась. Она просто... приняла мой «отказ». Перешла к тыкве (тоже сомнительно, но терпимо). Эта ее гибкость, это отсутствие ожидания, что я буду идеальной куклой... это сбивало с толку. Я ждала приказов, холодности, раздражения – как в прошлой жизни. А получала... терпение. И смех. И эти чертовски теплые объятия после особенно эпичного падения или особенно полного подгузника.
Сближение... оно подкрадывалось, как вор, несмотря на мою настороженность. Когда Далин брал меня на руки после работы, пахнущий корицей, дымом и чем-то металлическим (как стальные доспехи, но без крови и пота), и его большая, шершавая рука полностью закрывала мою спину, держа уверенно и безопасно... я ловила себя на том, что не дергаюсь сразу. Позволяю этому теплу просочиться сквозь баррикады. Ненадолго. Потом вспоминала его прошлое презрение и внутренне корежилась. «Предатель! – шипела я себе. – Он же считал меня пустой обузой!» Но его низкий голос, рассказывающий что-то о «большом мире за окном» (наверное, о работе? Он что-то делал с металлом, судя по запаху с одежды), его смех, когда я хватала его за нос... это было... ново. Сбивало с толку.
А Катя... Катя была постоянным источником тепла, молока (все еще волшебного, черт возьми, даже через год!) и этого неистребимого сияния. Она называла меня «нашим маленьким чудом» или «самой желанной радостью» в моменты особой нежности. «Моя самая любимая девочка на свете», – шептала она, качая перед сном, и от этих слов, таких простых и полных обожания, внутри что-то сжималось. Это резало по живому.
Любимая? Я? Та, кого убили как надоевшую мешающую помеху, позор рода? Нет, тут было что-то иное, незнакомое и пугающее своей искренностью – чистая, безусловная любовь, которой я не знала никогда. Каждый раз этот контраст, этот вопрос «Почему? За что?» впивался в мозг, как заноза.
Но главное достижение года – не шаги. Не попытки с горшком. Даже не победа над зеленым пюре. Главное – Молчание. Я его держу. Ни звука. Когда больно – просто плачу. Когда страшно – замираю. Когда они дурачатся, пытаясь рассмешить – смотрю на них своим самым проницательным (надеюсь) младенческим взглядом. Я – крепость. Я – загадка в розовых ползунках с мокрой попой. Они смеются, думая, что я просто «серьезный ребенок». Пусть. Моя тишина – мое расследование. Мой щит. Мое напоминание себе, что где-то внутри все еще есть Катарина Вейлстоун, а не только Мелоди с вечно мокрыми штанами.
Хотя... насчет штанов. Вот он, итог года: я стою, держась за край дивана. Я только что сделала три шага. Три шага к Кате, протягивающей кусок яблока. Три шага к... знакомому предательскому давлению внизу живота. «Нет! – мысленно стону. – Только не сейчас! Не перед...» Но тело Мелоди уже сделало свое дело. Тепло разливается по штанишкам. Я замираю, чувствуя, как по щекам ползут предательски горячие слезы стыда. Опять. Всегда в самый неподходящий момент.
Катя вздыхает, но без раздражения. «Ой-ой, снова авария. Ничего, солнышко, бывает. Идем меняться!» Она берет меня на руки. Далин, наблюдавший за моим «подвигом», улыбается. «Зато шагает наша буря! Шагает! Горжусь тобой!»
«Гордишься? – мысленно шиплю я, уткнувшись носом в плечо Кати, пахнущее молоком и яблоком. – Я обосралась посреди триумфа! Это не гордость. Это – квинтэссенция моего нового существования. Шаг вперед, два шага назад... прямо в лужу позора. Но... черт возьми... их лица...» Я украдкой смотрю на Далина. Он подмигивает мне. И что-то внутри, что-то крошечное и глупое, несмотря на мокрые штаны, стыд и вечный вопрос «Кто я?», дрогнуло. Я... я почти улыбнулась ему в ответ. Почти.
Но поймала себя. Молчание. И никаких улыбок врагу. Пока не выясню правду. Пусть мокрые штаны будут моим знаменем, а молчание – оружием. Впереди еще куча зеленого пюре и горшков-предателей. И я выясню, что скрывается за сиянием Кати в моем теле и теплой улыбкой Далина-дракона. Или... или сойду с ума от этой какофонии. Что более вероятно.