Глава 24: Истина, кот и драконья ирония судьбы

Маме удалось уговорить папу спуститься, но цена была видна в его глазах – огромная, бездонная боль, которая заставила его могучую фигуру казаться внезапно ссутулившейся. Он стоял твердо на ногах и смотрел на меня. Не с гневом, который бушевал минуту назад в небе, а с потерянностью раненого зверя, с немым вопросом, на который он боялся услышать ответ.

– Папа... – начала я, мой голос дрожал.

Папа только помотал головой. Словно сам звук причинял ему боль. Он сглотнул, его горло работало с усилием.

– Кто он? – спросил он хрипло, почти шепотом. Этот вопрос был не о таинственном незнакомце. Это был вопрос о пропавшем запахе, о разорванной связи, о дочери, внезапно ставшей чужой в самой своей сути.

Я поджала губы, собираясь с духом.

– Я не знаю, пап. Честно. Он был в длинном темном плаще, с глубоким капюшоном. Лица я не видела. Ничего.

Папа замер. Потом его рука резко впилась в собственные волосы, сжимая их в кулак. Из его груди вырвался не крик, а стон – низкий, полный отчаяния и бессилия.

– О, святые боги! – простонал он и, резко развернувшись, вбежал в дом, оставив меня и маму на пороге кабинета.

Мама бросила мне полный страха взгляд – страх не за себя, а за их семью, за ту любовь, которую они так бережно строили. Я не хотела это терять. Никогда. Мама поспешила за мужем.

Папа сидел в своем кресле у потухшего камина. Он не плакал. Он просто сидел, уставившись в пустоту, лицо было бледнее лунного света, падавшего из окна.

Мама подошла, осторожно положила руку ему на плечо. Он вздрогнул, затем медленно повернул голову. Увидев ее, ее округлившийся живот, что-то дрогнуло в его застывших чертах. Он слабо улыбнулся, потянул ее к себе, обнял одной рукой. Другую руку положил на живот.

– Пожалуйста, – прошептал он, прижимаясь губами к ее животу, – родитесь мальчиками. Я больше такого не переживу. Никогда.

Это было одновременно смешно и бесконечно грустно. Смешно – потому что он просил то, на что не мог повлиять. Грустно – потому что это был крик души сломленного страхом отца.

Мама погладила его по голове, потом обернулась к дверям, где стояла я, замершая в нерешительности.

– Проходи, солнышко, – сказал папа неожиданно спокойно. Голос был тихим, усталым, но без прежней ярости. – Садись. Рассказывай. Все.

И я рассказала. Все. С самого начала. С того дня, когда Катарина Вейлстоун появилась на свет в теле их дочери Мелоди Игниус. О том, как не могла принять себя в новом теле. О том, как училась любить. О том страхе в зале истины, когда огласили результат. Что она пустышка, снова! Как решилась на побег, чтобы не мешать им жить. О том, как она безмерно полюбила их – и Катю, ставшую ей матерью, и Далина, который был «отвратительным женихом», но самым преданным, безумным, любящим отцом на свете. О том, как она смирилась со своей новой жизнью, полюбила ее всем сердцем. О том, как она решила с Крис просто посмотреть на легендарное Древо, а оно... связало ее с человеком, стоявшим по другую сторону. С человеком в капюшоне, который убежал, оставив ее в полном неведении.

Мама Катя сидела, словно окаменевшая. Ее рука так и не опустилась с губ. Слезы катились по щекам молча, оставляя блестящие дорожки. В ее глазах мелькали обрывки воспоминаний: первая улыбка Мелоди-младенца, ее детские объятия, упрямый блеск в глазах подростка... И наложившееся на это – призрак Катарины Вейлстоун, той самой девушки, чье тело она теперь занимает. Как смешались эти образы? Как не заметила? Ощущение, что земля уходит из-под ног, было не метафорой. Папа Далин... он перестал дышать. Буквально. Его грудь не двигалась. Лицо стало не просто бледным – пепельно-серым, как потухший уголь. Только белые костяшки пальцев, впившихся в дерево кресла, выдавали чудовищное напряжение. Он напоминал статую, изваянную из боли и абсолютного непонимания.

Когда я замолчала, в кабинете повисла тишина, которую нарушал только тихий храп. На широком подоконнике, освещенный луной, свернулся клубком Тенебрис. Он открыл один изумрудный глаз, равнодушно оглядел комнату, и снова закрыл.

Папа медленно поднял голову. Его взгляд, полный немыслимой боли, замешательства и чего-то еще – ошеломленного понимания, – упал на кота.

– Тенебрис... – его голос был хриплым. – Ты... знал?

Тенебрис не просто зевнул. Он зевнул с непередаваемым, кошачьим презрением к драконьей недалекости. Его изумрудный глаз полуприоткрылся, скользнув по Далину, как по особенно тупому мышонку.

– Мяу. Что знал?... – прозвучало так невозмутимо, будто он сообщал о погоде. А потом добавил, вылизывая лапу. – Что она твоя бывшая невеста в теле твоей дочери? Да. С самого первого дня. С того момента, как она родилась. – Он закончил груминг и уставился в пространство, явно считая разговор исчерпанным.

Далин усмехнулся. Горько, беззвучно. Его плечи затряслись.

– Ты... ты второй раз не говоришь мне важнейшую для меня информацию, подлый котяра! – в его голосе прорвалась старая обида.

Тенебрис спрыгнул с подоконника, мягко приземлившись на ковер. Он прошелся мимо Далина, потерся о его ногу, затем подошел к Мелоди и запрыгнул к ней на колени.

– Я тебе не служу, огнедышащий, – замурлыкал он, укладываясь. – Я фамильяр Кати. А Мелоди... – он бросил на нее оценивающий взгляд, – Мелоди просто брала меня взятками. Лучшие эклеры на дороге не валяются.

Далин смотрел на кота, потом на меня, державшую пушистого негодяя на коленях, потом на жену, которая плакала, но уже скорее от облегчения, чем от шока. И вдруг он рассмеялся.

Этот смех был похож на ломку. Он вырывался судорожными рывками, сотрясая его мощное тело. Он смеялся до слез, до боли в животе, до хрипа. Он тыкал пальцем то в меня, то в кота, то в потолок, как бы показывая на невидимого режиссера этого абсурдного спектакля.

– Любимая дочь... – он выдохнул сквозь смех, – оказалась моей бывшей невестой... Которую я... о боги! – Он снова заходился, хватаясь за бок. – Которую я когда-то... отшвырнул как ненужную игрушку! – это прозвучало уже без смеха, с внезапной горечью, от которой смех тут же оборвался. Его взгляд упал на меня, полный вины и боли за давний поступок, который теперь обернулся такой чудовищной иронией.

– А теперь... теперь она связана Печатью с кем-то... кто ее БРОСИЛ! Человеком в плаще! – Осознание этого параллелизма – его собственного давнего поступка и побега незнакомца – ударило его с новой силой. Он замер, дыхание перехватило. Судьба поистине издевалась.

Глаза снова загорелись, но теперь не болью, а знакомой драконьей решимостью, подогретой абсурдом ситуации. Он встал, расправил плечи.

– Найду! – провозгласил он, и в его голосе зазвучали стальные нотки. Он встал, и казалось, комната стала меньше. Прежняя ссутулость исчезла, сменившись знакомой драконьей мощью, но теперь подкрепленной чем-то новым – ясной, почти безумной решимостью. Его янтарные глаза горели, как расплавленное золото.

– Клянусь всеми драконьими богами! – он бросил взгляд на Тенебриса, который лишь благосклонно мурлыкал на коленях Мелоди. – Найду этого беглого жениха! Выкурю из его норы! Заставлю ответить! И... – его клыки блеснули в полумраке, – если он посмеет обидеть мою девочку... сожру! Медленно. Со всеми потрохами. – Это была клятва. Клятва папы-дракона, принявшего дочь во всех ее воплощениях и связях, но готового растерзать любого, кто причинит ей боль.

Тишина в кабинете стала иной. Напряженной, но уже не разрывающей. Мама вытерла слезы и слабо улыбнулась, ее рука инстинктивно легла на руку папы. Я неловко погладила Тенебриса, который урчал, как маленький моторчик, довольный произведенным эффектом. Папа стоял, глядя в потухший камин, но уже не в пустоту. В его взгляде горел огонь охотника, принявшего след. Абсурд не исчез. Боль – тоже. Страх за дочь – тем более. Но теперь у него была цель. Найти призрак в плаще. Выяснить правила этой новой, безумной игры, в которую втянула их судьба. И защитить свою стаю. Любой ценой. Даже если для этого придется иметь дело с призраками прошлого и загадками Древа. Он был Далин Игниус. И его Буря, в каком бы обличье она ни была, оставалась его дочерью. Этого было достаточно, чтобы снова встать в полный рост.