Глава 25: Слезы, щиты и чистейший хаос

Неделя прошла в нервной, хрупкой гармонии. Я три дня ходила хвостиком за Игги, пытаясь пробить стену его обиды. Одиннадцатилетний дракончик дулся по-крупному.

– Ты меня предала! – бросал он, отворачиваясь, когда я пыталась поймать его взгляд. – Выбрала какого-то вонючего Истинного!

Его золотисто-медная чешуя тускнела от обиды, а глаза, обычно сияющие озорством, смотрели на меня как на чужака. Он не просто дулся – он болел. Для дракончика его возраста сестра – центр вселенной, ее запах – часть домашнего уюта. А теперь этот знакомый, родной запах «одиночества» был наглухо запечатан чужим знаком. Для него это была не просто измена – это было стирание части его мира. Его фраза про «вонючего Истинного» звучала не просто капризом, а криком души, потерявшей опору.

– А я... я хотел, чтобы ты вышла замуж за Бронто! Он же мой лучший друг! И он сильный! И чешуя у него классная!

Я прятала улыбку, глотая смех. Бронто был милым, но до женитьбы ему было как до луны.

– Игги, солнышко, – уговаривала я, – я подыщу Бронто самую красивую невесту! Обещаю! Самую-самую!

– Таких красивых больше нет! – фыркал Игги, надувая щеки. – Мама замужем за папой! А ты теперь... связана! С каким-то... плащом!

Это было до невозможности мило, но и безумно трогательно. Его детское восприятие мира, где сестра должна принадлежать его другу, а не какому-то невидимке, ранило и умиляло одновременно. Помириться помог... папа. Вернее, его новая мантра. Он ходил по дому, бубня под нос, за завтраком, во время просмотра кристалла-телевизора, даже играя с Игги:

– Найду. И сожру. Обязательно сожру. С печеной картошкой.

Игги, как губка, впитал отцовский пафос. Он тоже стал хмурить бровки и повторять:

– Найду! Сожру! С маминым вареньем! – Однажды он, вдохновившись, попробовал съесть сырую курицу из холодильника «для тренировки». Последующие часы, проведенные им в объятиях белого друга (унитаза), и мамин гневный разнос, направленный на папу, охладили его пыл.

– Далин Игниус! – мама стояла перед ним, руки на бедрах, живот вперед, как щит.

Папа, услышав гневный вопль мамы и звуки страданий Игги из ванной, помчался туда с лицом человека, осознавшего свою глупость. Вид бледного, дрожащего сына, обнимающего унитаз, отрезвил его мгновенно. «Сожру с картошкой» уже не звучало геройски. «Сынок... – пробормотал он, виновато опускаясь рядом на колени и осторожно придерживая лоб Игги, – прости папу. Я... перегнул палку.» Игги только слабо застонал в ответ. Мамин взгляд, полный укоризны и «теперь ты доволен?!», висел в воздухе тяжелее запаха... ну, вы поняли.

Папа виновато понурил голову, бормоча извинения и обещая больше не «заряжать атмосферу». Игги, бледный, но наученный горьким опытом, перестал говорить о поедании. И... постепенно оттаял. Детская обида не могла долго сопротивляться сестриной любви и обещаниям найти Бронто «принцессу с алмазной чешуей».

Прошла неделя. Мне пора было возвращаться в Академию – последний рывок, выпускной курс. Чемоданы стояли у двери. Прощались тепло, но с легкой грустинкой. Мама обняла крепко, шепча напутствия о здоровье и учебе. Игги, уже почти примирившийся, нехотя потыкал меня кулачком в бок:

– Пиши! И... найди Бронто принцессу!

И вот очередь дошла до папы. Он стоял, такой большой, такой сильный, но сейчас в его глазах читалась вся боль последних дней, смешанная с безумной любовью. Я посмотрела на него – на отца, который был когда-то моим женихом, на дракона, чей мир перевернулся дважды из-за меня, – и не выдержала. Слезы хлынули ручьем, некрасивые, детские, с соплями и всхлипами. Я бросилась к нему, вцепившись в его рубашку.

– Пап... – захлебывалась я, – ты... ты не перестанешь меня любить? Теперь? После всего? Я же... я же не та, кем ты думал...

Папа не просто прослезился. Он заревел. Громко, по-драконьи бесстыдно, обхватив меня огромными руками и прижимая к себе так, что кости затрещали.

– Никогда! – рыдал он мне в макушку. – Никогда, слышишь, Буря? Никогда! И я... я так счастлив! – Он отодвинул меня, чтобы посмотреть мне в глаза, его собственные были красными и мокрыми. – Счастлив, что твоя душа... что Катарина... вы выбрали меня своим отцом. Это... это шанс. Шанс искупить всю ту холодность, весь тот ужас, который я тогда, не думая, обрушил на тебя. Я буду самым лучшим папой на свете! Для тебя!

– Я... я могу тебя продолжать называть папой? – выдохнула я, всхлипывая.

– Конечно, крошка моя! – папа снова прижал меня, его голос дрожал от нежности. – Ты же родилась от меня! Я твой отец! И точка!

Годы тайны, страх быть отвергнутой, облегчение от признания – все это смешалось в один клубок, рвущийся из груди. Его слова «ты родилась от меня!» стали последней каплей. Это было признание не просто любви, а принадлежности, кровного родства, которое оказалось сильнее всех метаморфоз души. В этот миг что-то сжатое внутри, словно гигантская пружина, разжалось с невероятной силой. Я не чувствовала боли – только ослепительный всплеск освобождения, как будто с меня сняли невидимые оковы. А потом... мир взорвался белым шумом и давлением, сминающим все на пути.

Это не был луч или взрыв. Это был... волновой удар. Пульсация невидимой, но невероятно плотной силы, исходившая от меня. Воздух завибрировал с гулом низкой частоты. Окна в доме не просто разбились – они испарились в пыль. Стены дрогнули, мебель ближе к эпицентру просто разлетелась на щепки. От дома... от дома не осталось ничего, кроме груды мусора и торчащих из земли перекореженных балок. Мы стояли посреди поляны, где секунду назад был наш дом.

Папа застыл в шоке, все еще держа меня. Его слезы мгновенно высохли. Он уставился на разруху, потом на меня, которая смотрела на свои руки с диким ужасом.

– Мелоди... крошка... – прошептал он ошеломленно. – У тебя... проснулась магия?

Только тогда мы заметили маму. Она стояла за полупрозрачным, трещащим по краям щитом сложной структуры. Выставленный щит был не просто полупрозрачным – он переливался всеми цветами радуги, как мыльный пузырь, но невероятной прочности. По его поверхности бегали молнии, а края трещали и крошились, принимая на себя основную мощь волны. Перед ней, с вытянутыми руками и сосредоточенным лицом, стоял Игги. Его маленькое тело дрожало от напряжения, но щит выдержал основной удар, защитив маму и ее драгоценный груз.

– Ох, ребята, – сказала маму, ее голос был удивительно спокоен, хотя лицо было белым как мел. Она осторожно поддерживала Игги, который рухнул на колени, выдохшись. – Вы своими выходками так преждевременные роды у меня вызовете! – И, не обращая внимания на разруху, она шагнула вперед и крепко, крепко меня обняла, целуя в мокрые от слез щеки. – Дочка моя... сильная у меня дочка. Очень сильная.

Папа, придя в себя первым (драконья устойчивость к шоку), принял единственно верное решение.

– В родовое гнездо! – рявкнул он. – Немедленно! Катя, ты как?

– Живая, – ответила мама, гладя живот. – Но малыши явно не в восторге от ремонта. Гнездо – отличная идея.

Меня на неделю отпросили из Академии. Ректорат, получив срочное сообщение от папы («Магический инцидент с пробудившейся магией») и зная мои безупречные оценки, пошел на уступки.

Следующие дни были сумасшедшими. Папа, забыв на время о «плащастом» женихе, свозил меня по всем светилам магической медицины и стабилизации. В меня опять тыкали посохами, обвешивали диагностическими артефактами, которые трещали и дымились, едва приближаясь ко мне.

Один артефакт в виде хрустальной сферы просто лопнул с громким хлопком, осыпав мага-диагноста мелкими осколками. Другой, бронзовый компас с маятником, начал бешено вращаться, пока его стрелка не оторвалась и не вонзилась в потолок. Третий, сложный механизм из резонирующих кристаллов, завыл на пронзительной ноте, заставив всех зажать уши, прежде чем окончательно расплавиться в бесформенную каплю. Маги в белых халатах переглядывались с растущим ужасом. «Чистейшая... нестабильная... первозданная...» – шептали они, как заклинание. Папа стоял рядом, его челюсть была сжата так сильно, что казалось, зубы вот-вот треснут. Каждый сломанный артефакт был ударом по его отцовскому сердцу – напоминанием о мощи, таившейся в дочери, и о своей неспособности защитить ее от нее самой.

Кульминацией стал визит в «Зал Истины Астрала». В центре зала, на пьедестале из черного камня, пульсировал шар чистой энергии – Источник. Меня подвели к нему. Как только моя рука коснулась шара, Источник вспыхнул ослепительно-белым светом, заполнив весь зал. Гул стоял такой, что с потолка посыпалась пыль. Надпись на магическом экране, куда проецировались результаты, была кратка и пугающе:

«Чистейшая энергия. Потенциал: экстремальный. Категория опасности: абсолютная».

Выходя из Зала, папа был мрачнее тучи. Не из-за опасности, а из-за осознания упущенного времени. Но в его глазах горела решимость. Он достал кристалл связи и позвонил в ректорат Академии Арканума.

Итог: у меня добавились три новых, индивидуальных, крайне интенсивных предмета:

1.Основы канального контроля и подавления первозданного потока (с практикумом в безлюдной зоне).

2.Теория и практика артефактной стабилизации высшего уровня.

3.Медитативные техники абсолютного фокуса (под наблюдением мастера-астральщика).

Моя жизнь превратилась в бесконечный марафон: лекции, практикумы, медитации, ношение неудобного стабилизирующего браслета, который жег кожу при малейшей эмоциональной волне. Времени не было ни на что: ни на прогулки, ни на встречи с подругами, ни на размышления о таинственном «Истинном».

Жениха папа, конечно, не нашел. Пока. Но, на каникулах, по вечерам, после изматывающих тренировок, когда я падала без сил на кровать в гнезде, папа иногда приносил мне горячее какао (которое само по себе было чудом, учитывая его кулинарные «таланты»). Он молча садился рядом, его большая рука осторожно гладила мою голову.

В тишине слышалось только потрескивание огня в очаге и его тяжелое, задумчивое дыхание. Он больше не говорил о «сожру» вслух при мне.

Но в его янтарных глазах, когда они смотрели не на меня, а в темное окно, за которым бушевала ночь, горел тот самый огонь. Огонь охотника. Огонь дракона, поклявшегося найти того, кто связал его детеныша древней силой и бросил на произвол судьбы, – и судьбы, и собственной пробудившейся мощи, пылал тихо и непоколебимо.

Это было тихое, непоколебимое обещание. И когда он его выполнит... плащу не поздоровится. А пока... пока он был просто папой, сидящим рядом с измотанной дочерью и пытающимся своей неуклюжей лаской хоть как-то облегчить ее нелегкий путь.