Глава 36: Ультиматум, отплытие и царский прием

Папа и Элис вернулись поздно, лица у обоих были высечены из мрамора – гладкие, холодные, но с глубокими трещинами напряжения. Воздух в номере гостиницы сгустился, словно перед грозой.

– Нам дают четыре дня, – прорычал папа, срывая с себя парадный плащ и швыряя его на стул. Звук был громче, чем нужно. – Три дня, чтобы доделать проклятые исследования на этом участке! И еще один – чтобы собрать весь скарб и убраться подальше. – Он начал мерить комнату шагами, каждый удар каблука о пол отдавался в моей напряженной спине. – И главное: сделать копии всех записей, чертежей, зарисовок! Всего! И предоставить лично императору! Копии, понимаешь? За четыре дня. Четырехмесячной работы!

– Да, нас просто выставляют за дверь, – подтвердила Элис. Ее голос был ровен, но в глазах бушевал холодный огонь. Она стояла у окна, спиной к комнате, наблюдая за ночным городом. – Под соусом бюрократических нарушений и «имперской щедрости», давшей нам время не бросать всё на полпути. Великодушие, которое пахнет тухлой рыбой.

Я сидела на своей кровати, сжав кулаки под одеялом. Голос предательски дрожал, когда я спросила:

– А группа?

– Отпустят, – бросил отец через плечо. – Завтра утром уже будут здесь. Ещё одно «великодушие». Они – разменная монета. Гарантия нашего ухода.

Элис повернулась. Ее взгляд, острый как бритва, скользнул по мне, потом к Далину.

– Вы тогда уезжайте по плану. Я тут задержусь, – она сказала это так просто, будто объявляла о прогулке. – Надо найти нашего загадочного плащастого жениха. И кое-что ещё проверить. Эон думает, что выдворил всех назойливых мух? Пусть заблуждается.

Папа хотел что-то возразить, но Элис подняла руку. Тот самый взгляд. Безапелляционный. Папа сдался, тяжело вздохнув. Он знал: спорить с Элис, когда она приняла решение, бесполезно. И смертельно опасно для самооценки.

Я открыла рот. Сейчас! Сейчас рассказать про подземелье. Про сорок узников. Про него... Но слова застряли комом в горле. Вид папы – усталого, разгневанного, беспомощного перед лицом имперского произвола – остановил меня. «Он сожрёт меня живьем за такой риск. Или сгорит сам от ярости и наделает глупостей.» Я опустила глаза. «Позже. Обязательно позже».

Но, ложась спать, я чувствовала незримую тягу. Как веревку, привязанную к солнечному сплетению, которая тянула вниз, в темноту. В ту камеру. К лицу того мужчины, прекрасного и измученного, к его глазам, полным немого ужаса. И к его крику: «Убирайся прочь!»

«Почему?» Этот вопрос жёг меня изнутри сильнее любой ярости папы.

Три дня. Они пролетели, как один кошмарный миг. Раскопки превратились в бешеную гонку со временем. Мы работали без сна, без отдыха, на пределе сил. Кто-то скреб кисточками над мельчайшими деталями фресок, боясь упустить последнюю подсказку. Кто-то, сидя под импровизированным навесом, с лупой в глазах и дрожащими руками, копировал свитки и чертежи с безумной скоростью – каждую страницу, каждую линию. Надо было успеть! Успеть вырвать хоть крупицы истины из-под носа Эона Кадмона. Успеть понять тайны храмов, которые он так яростно старался спрятать.

Наступил день отъезда. Грусть поражения смешалась с горечью несправедливости и ледяным страхом за Элис, оставшуюся в логове льва. Нашу небольшую экспедицию грузили на прочный, но неказистый торговый корабль в порту под присмотром имперских стражей. Папа, мрачнее тучи, лично отнес увесистый сундук с копиями во дворец, вернувшись еще более хмурым. Элис, как и обещала, растворилась в утреннем тумане задолго до рассвета. Ни следа.

Я стояла на причале, кутаясь в плащ, наблюдая, как грузчики заканчивают погрузку нашего нехитрого багажа. Папа был рядом, его плечо касалось моего – твердое, теплое, единственная опора в этом хаосе. Сердце бешено колотилось – от усталости, от обиды, от тяги туда, в подземелье, которую я так и не смогла побороть. «Скажи ему!» – кричал внутренний голос. «Сейчас! Пока не поздно!»

– Папа… – начала я, но не успела.

Четверо стражников в латах с молниевым венцом подошли к нам строевым шагом. Их капитан, мужчина с бесстрастным лицом и холодными глазами, остановился передо мной, игнорируя папу.

– Мелоди Игнис? – спросил он, хотя прекрасно знал ответ.

Я кивнула, чувствуя, как холодеют пальцы.

– Вы задержаны по обвинению в незаконном проникновении на территорию Императорской резиденции. Прошу проследовать с нами.

Мир сузился до точки. Шум порта, крики чаек, запах рыбы и смолы – все исчезло. Остался только леденящий голос капитана и внезапная, как удар кинжалом, тишина вокруг. Потом грянул гром.

– ЧТО?! – Рев папы сотряс воздух. Он шагнул вперед, заслоняя меня собой, его фигура вдруг казалась огромной, наполненной первобытной силой. Глаза вспыхнули золотым огнем. – Вы посмели?! Моя дочь?! За что?!

– За нарушение границ резиденции, достопочтенный Игнис, – капитан оставался ледяным. – Доказательства имеются. Как только ситуация будет прояснена, мадемуазель Игнис будет отправлена к вам первым же доступным рейсом с личной охраной. В целости и сохранности. – В его голосе сквозила плохо скрытая угроза. – А теперь, просим не мешать исполнению служебного долга.

Папа зарычал. Буквально. Звук шел из самой глубины груди, предупреждающий, смертоносный. Он сделал движение, будто собираясь отшвырнуть стражников одним махом. Но в этот момент двое других стражников, стоявших сзади, быстрым, отработанным движением надели ему на запястье массивный, тускло поблескивающий браслет. Он был покрыт сложными рунами, которые вспыхнули и тут же погасли.

Папа вздрогнул, как от удара током. Золотой огонь в его глазах погас, сменившись шоком и яростью. Он потряс рукой, но браслет сидел мертво.

– Не рекомендуем предпринимать попыток к сопротивлению или использованию драконьей силы, достопочтенный Игнис, – голос капитана стал сладковато-ядовитым. – Это может... усложнить ситуацию. Для всех. Особенно для вашей дочери. Чтобы вы не наделали глупостей в пути, с вами поедут наши сопровождающие. До самых северных земель. – Он кивнул в сторону корабля, где у трапа уже стояли двое новых стражников, наблюдая за нами.

Ужас, холодный и липкий, обволок меня. Я видела, как папа пытается стряхнуть браслет, как его мышцы напрягаются под тканью рубахи, как в глазах мелькает животная ярость и беспомощность. Стражники взяли меня под руки, не грубо, но неумолимо. Я вырвала взгляд от папы и увидела его лицо. Не гнев. Не ярость. А боль. Глубокая, бессильная боль отца, который не может защитить своего ребенка. И страх. Страшнее любого драконьего рева.

– Папа! – крикнула я, но меня уже вели прочь, к зданию портовой стражи.

Он рванулся за мной, но стражники у трапа мгновенно сомкнули ряды. Я видела, как он пытается оттолкнуть их, как они отвечают сдержанным, но твердым сопротивлением. Это была жалкая, унизительная возня, а не битва дракона. Браслет делал его почти обычным человеком. Сильным, но не сверхъестественным.

Я видела, как корабль, наш корабль, начал медленно отходить от причала. Видела фигуру отца на палубе, сражавшегося ногами со стражами, его взгляд, прикованный ко мне, полный немого обещания и невыносимой муки. Потом туман, или слезы, скрыли его от меня.

Меня не повели в тюрьму. Не бросили в ту ужасную яму с узниками. Меня повели прямо во дворец. По знакомым уже, роскошным коридорам, к Мраморному Залу Солнечного Трона. Страх сжимал горло, колени подкашивались, но внутри, под этим страхом, начинал разгораться другой огонь. Яростный. Опаляющий.

«Они думают, я беззащитна?»

Я мысленно ощупала тонкий металлический ободок на запястье. Подобие браслета отца, но слабее, сдерживающее не силу, а лишь ее непроизвольные, смертоносные выбросы, те самые, что я не могла контролировать в моменты сильных эмоций. Той самой силы, что могла обратить в пыль не только камень, но и магическую защиту. Браслет не подавлял волю. И не подавлял знание. Он был не замком на моей силе, а предохранителем на оружии абсолютного уничтожения, которое я ношу внутри.

«Если пойдет что-то не так... если он тронет меня...» Мысль была ясной и холодной. «Я сорву эту игрушку. Но я сотру этот замок, этот трон и самого Эона Кадмона в атомную пыль». Образ папы, летящего драконом, как только с него снимут тот проклятый браслет, был ярким и давал дикую, опасную надежду. «Он прилетит. Обязательно. Возможно, не один. И если я не сдержусь, он прилетит уже на руины. И тогда... если что-то останется, Эон Кадмон пожалеет, что родился».

Но это был крайний вариант. План «Абсолютное Ничто». А пока... пока у меня был план «Защита». План «Не дать им понять, на каком вулкане они сидят». Я – Мелоди Игнис. Дочь Дракона и Алмаза Стихий. Я прошла огонь академии, воду отцовской гиперопеки и медные трубы перерождения. Я – живая катастрофа, на которую нацепили смирительную рубашку. Я не позволю этому поддельному императору меня сломать.

Стражи остановились у огромных, позолоченных дверей Тронного зала. Капитан толкнул одну створку. Передо мной открылось пространство, залитое холодным светом, льющимся с высоких витражей. И в конце, на возвышении, под балдахином, сидел он. Эон Кадмон. Император тумана. Его лицо было бесстрастной маской, но в глазах, таких же холодных, как свет в зале, я увидела... удовлетворение? И любопытство хищника, прижавшего лапой мышь.

– Мадемуазель Игнис, – его голос, гладкий и опасный, заполнил зал. – Как... неожиданно. Хотел бы я сказать. Но, видимо, судьба распорядилась иначе.

Я вдохнула полной грудью, выпрямила спину. Страх был. Но его перекрывала ярость. И гордость. Я шагнула вперед, навстречу его взгляду, готовая к бою.

– Ваше Императорское Величество, – мой голос прозвучал громче и тверже, чем я ожидала. – Кажется, у нас есть что обсудить.