Глава 39: Три ночи в каменных объятьях и смех в тени цепей

Дни текли в натянутом, кошмарном ритуале. Каждое утро – новая казнь. Всего двое. Всегда двое. Черный Шар поглощал их беззвучно, а Эон Кадмон с каменным лицом наблюдал за этим, как садовник, пропалывающий грядки. Я стояла рядом, сжимая кулаки до боли в ногтях, чувствуя, как чистая энергия жизни во мне бьется в истерике, требуя вырваться и остановить это. Но я сжимала зубы. Я должна была держаться. Ради ночи. Ради него.

Каждое утро я возвращалась в свою комнату с частичкой его тепла на кончиках пальцев и с тихой песней его смеха в сердце. Это было моим тайным оружием против ужаса дня.

Завтраки, обеды и ужины проходили в ледяной компании императора. Его учтивость была безупречной и оттого еще более отвратительной. Он говорил о поэзии, о погоде, о стабильности. И все чаще – о будущем.

– Союз Севера и Юга, мадемуазель Игнис, – как-то раз произнес он, вращая в длинных, ухоженных пальцах бокал с кроваво-красным вином, – был бы... стратегически мудрым шагом. Объединил бы ресурсы. Укрепил бы границы. Пресек бы любые... мятежные настроения. – Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по мне, словно я была не человеком, а редким, трудно добываемым артефактом. – Брак, скрепленный не чувством, а разумом и долгом, – куда более прочная вещь, чем хрупкие узы сродства. Не находите?

Меня бросило в жар, а в горле встал ком. Мысль о его прикосновениях вызывала ледяную тошноту. Как он смел? Как он смел говорить о долге, убивая своих людей? Как смел смотреть на меня, пока тот, чье прикосновение было единственным желанным, томился в каменной темнице?

Я сделала вид, что поперхнулась водой, лишь бы не отвечать. Он не настаивал. Он просто сеял семя, зная, что оно будет прорастать в страхе и отчаянии. Мысль о том, чтобы стать его императрицей, быть вынужденной прикасаться к нему, была отвратительнее самой темной темницы.

Но все это – весь ужас дня – отступало, стоило лишь спуститься вниз. Три ночи. Три ночи я кралась в его каменные объятия.

Я готовилась к этим визитам как к священному ритуалу. В моей комнате всегда стоял кувшин сладкого фруктового вина, которое я почти не пила. Я аккуратно переливала его в маленький, тщательно вымытый глиняный кувшинчик из-под микстуры, найденный в комоде. В складки платья, под широкий пояс, я заворачивала самое вкусное, что могла унести со стола императора: мягкий белый хлеб с хрустящей корочкой, кусок нежного сыра, сочные груши, сладкие пирожки с мясом, тающие во рту. Я рисковала всем, но мысль о том, чтобы накормить его, придать ему сил, ощутить мимолетное прикосновение его кожи, была сильнее любого страха.

Первая ночь была неловкой и трогательной до щемящей боли в груди. Я протянула ему кусочек сыра. Он потянулся к нему, но цепи звякнули, коротко и зло, напоминая о своем существовании. Он сжал губы от досады, и в его глазах мелькнула тень былой ярости.

– Позволь мне, – прошептала я, чувствуя, как горит все лицо.

Мои пальцы дрожали, когда я поднесла еду к его губам. Он медленно открыл рот, и его губы, теплые и сухие, коснулись моих пальцев. Легкое, почти невесомое прикосновение, но от него по спине пробежали разряды молний, а воздух перехватило в груди. Он ел медленно, с закрытыми глазами, будто вкушая не просто еду, а сам вкус свободы, заботы и чего-то безвозвратно утерянного.

– Спасибо, – прошептал он, и его хриплый, неиспользуемый голос прозвучал так тепло и глубоко, что мне захотелось плакать от несправедливости этого мира.

– Пей, – я поднесла к его губам кувшинчик с вином. Он сделал небольшой глоток, и на его бледных, потрескавшихся губах осталась алая капля, похожая на рубин. Я инстинктивно, почти не думая, потянулась, чтобы стереть ее краем своего платка, но застыла в сантиметре от его лица, смущенная своей дерзостью. Он заметил мое движение, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. Он тихо рассмеялся – смущенно и безмерно благодарно.

– Прости за беспорядок, – пошутил он хрипло, и это была первая, крошечная искорка настоящего него сквозь маску измученного пленника. Мое сердце ёкнуло. Он пытался шутить. Сквозь боль, цепи и унижение он нашел в себе силы, чтобы утешить меня в моей неловкости. Это было так неожиданно и так трогательно.

Вторая ночь принесла смех. Чтобы отвлечь его от мрачных мыслей, я рассказала о своих подругах. О моей банде. О Крис, Анне и Элизе. О наших безумных выходках в Аркануме.

– ...представляешь, Анна – наш личный маг-пиротехник, помешанная на всем, что горит и взрывается, – решила, что формула зелья света будет эффективнее, если добавить в нее щепотку пороха драконьего чиха! – рассказывала я, кормя его сочными кусочками груши. Его губы ненадолго легли на мои пальцы, принимая дар, и это простое прикосновение заставляло кровь бежать быстрее. – Фонтан во внутреннем дворе не просто засветился, он взлетел на воздух! Ректор был фиолетовый от ярости! А мы потом прятались в библиотеке и делали вид, что усердно учимся, пока он искал нас!

Он засмеялся. Сначала тихо, неуверенно, будто забыв, как это делается, а потом громче. Его смех был низким, грудным, бархатным и удивительно заразительным. Он наполнял сырую, темную камеру таким светом и теплом, что казалось, вот-вот растают камни.

– А Крис? – спросил он, и в его глазах плескался живой интерес. – Она тоже... пиротехник?

– О, нет! – рассмеялась я. – У Крис ноль магических навыков, абсолютный ноль! Она нелюбимая дочь, мы познакомились в первом классе. И мы все ее любим, как сестру. Она просто Крис. Но какая же она незаменимая! Это она придумала, как отвлечь сторожа, когда мы пробирались ночью в оранжерею. Настоящий мозг наших авантюр! А сердцем нашей банды – была я. Элиза – наша совесть, всегда знала, где проходит грань. А Анна... Анна – это наш огонь, наша решимость. Элиза и Анна уже замужем, знаешь? И родили озорных малышей.

Он слушал, завороженный, а потом смущенно, почти робко, спросил:

– А... а ты? Ты... хочешь детей?

Вопрос застал меня врасплох. Он прозвучал так по-домашнему, так интимно в этих мрачных стенах. Я залилась такой краской, что, казалось, в темноте камеры стало светлей. Я потупила взгляд, перебирая складки платья.

– Я... я не думала об этом... серьезно, – прошептала я так тихо, что он едва услышал. Потом заставила себя поднять на него глаза и честно ответить. – Но да... Хочу. Детей. И семью. Очень.

Он не ответил, но его взгляд сказал все за него. В его глазах вспыхнул такой яркий, такой жгучий свет одобрения и... тоски, что мне стало тепло и одновременно бесконечно грустно. Он быстро опустил взгляд, и я заметила, как его собственные щеки покрылись легким румянцем. Величественный, загадочный пленник, смущенно краснел от разговора о детях. Это было до смешного мило и разбивало сердце.

Третья ночь была самой сокровенной. Я принесла сладкие пирожки и остатки вина. Он уже ждал меня, и в его глазах, таких изменчивых и глубоких, светилось нетерпение. Силы возвращались к нему, щеки порозовели, а осанка стала увереннее, даже скованный цепями.

Мне снова невероятно повезло – по пути я не встретила ни одной стражи. Ни на лестнице, ни в длинных коридорах, ведущих в темничное крыло. Словно сама судьба расчищала мне путь, подмигивала и шептала: «Иди, он ждет тебя». Эта мысль заставляла мое сердце трепетать от радостного возбуждения. Может, фортуна наконец-то повернулась ко мне лицом?

Я рассказывала о детстве в Замковом Гнезде. О проказах с Игги. И решилась – рассказала о первой любви. В лагере «Лесная Искорка». О мальчике с янтарными глазами, с которым мы потанцевали всего лишь один танец. Но я по своей глупости забыла спросить его имя.

– ...а на следующий год его не было, – закончила я, стараясь говорить легко, будто это была просто забавная история из детства. – И я так обиделась на весь мир, что объявила траур по всей несправедливости вселенной: перекрасила челку в ядовито-оранжевый, а все остальные волосы – в угольно-черный. Перестала носить платья. Мама с папой чуть в обморок не упали.

Я ожидала улыбки, его тихого, теплого смеха. Но вместо этого на его лице застыл шок. Глаза расширились, в них заплясала знакомая рябь. Он резко сглотнул, отвел взгляд.

– Тебе плохо? – испугалась я, протягивая ему кувшинчик. Сердце упало от страха, что я невольно причинила ему боль.

– Нет, – его голос прозвучал сдавленно, будто сквозь строй. Он заставил себя выдохнуть и посмотреть на меня снова. Шок сменился какой-то невероятной, жгучей сосредоточенностью. – Просто... продолжай, пожалуйста. Умоляю. Что было дальше? После того, как ты его не нашла?

Его интерес был жадным, почти отчаянным. И я, успокоившись, продолжила, рассказывая о своих детских «трагедиях» и бунте с наигранной драматичностью, чтобы снова услышать его смех. И он смеялся. Его смех на третью ночь звучал свободно и глубоко, наполняя меня до кончиков пальцев сладким, трепетным теплом.

В один момент, смеясь над историей о том, как мы пытались заклинанием покрасить волосы учителю в розовый, он запрокинул голову. Цепи звякнули, и он замер, будто снова вспомнив, где находится. Его смех стих, сменившись тихой, смущенной улыбкой. Он потупился, и я увидела, как его длинные ресницы отбрасывают тени на порозовевшие щеки. Он выглядел таким... обычным. Милым. Застенчивым, а не закованным преступником. И в этот миг я поняла, что безвозвратно потеряла сердце. И не просто интересовалась им — оно теперь навсегда принадлежало ему.

Он смотрел на меня с такой нежностью, с таким обожанием и какой-то щемящей грустью, что у меня перехватывало дыхание. В его взгляде было что-то... бесконечно знакомое. Что-то очень старое и дорогое, будто я смотрела на отражение самой себя в самых глубинных водах своей души.

В такие моменты я забывала о цепях. О том, что он пленник, а я – заложница в позолоченной клетке. Здесь, в круге трепещущего света от факела, пахло сладким вином, свежим хлебом и его теплой, чистой кожей. Здесь звучал наш смех, сплетаясь в единую мелодию. И было полное, абсолютное ощущение, что я знаю его целую вечность. Что я пришла сюда не просто так. Что я вернулась к нему.

И я понимала, что это уже не просто жалость или интерес. Это было что-то хрупкое, острое и прекрасное, растущее в моей груди с каждым его взглядом, с каждым прикосновением. Я влюблялась. Влюблялась в тайну, закованную в цепи. В смех, рождающийся во тьме.

Так пролетели три мои самые прекрасные, самые странные и самые опасные ночи. Ночи, наполненные смехом в тени цепей, смущенными взглядами, тихими признаниями и растущим, трепетным чувством, которое пугало и манило одновременно. И с каждым разом предчувствие надвигающейся беды становилось все сильнее, звенело в ушах навязчивым диссонансом. Эта хрупкая идиллия не могла длиться вечно. И от этой мысли сжималось сердце, потому что терять уже было нечто гораздо большее, чем просто пленника.

Перед рассветом третьей ночи, когда уже пора было уходить, в воздухе повисла странная, горькая сладость. Повинуясь порыву, я легонько коснулась его руки, сжатой кандалом.

– До завтра, – прошептала я.

Он медленно, с невероятным усилием, будто цепи стали вдвое тяжелее, перевернул ладонь. Его пальцы дрогнули и слабо сомкнулись вокруг моих, не в силах сжать их по-настоящему. Это был не жест силы, а жест бесконечной нежности, словно он боялся раздавить хрупкую бабочку моего пальца в своей ладони. Его прикосновение было обжигающе теплым и до боли хрупким.

– Конечно, – сказал он тихо, и его голос звучал как последний луч солнца, пробивающийся сквозь тучи.

Я восприняла это как обещание. Как надежду. Он ждет нашей встречи. И я буду ждать.

И в его глазах я увидела бездонную, неизбывную грусть – такая грусть бывает у тех, кто смотрит на что-то прекрасное в последний раз. Мне показалось, будто он прощается. Но это же невозможно? Мы увидимся завтра, в четвертую ночь. Это просто усталость, боль, тяжесть цепей...