Глава 40: Последний луч и крик души

Я вернулась в свою комнату на рассвете с сердцем, полным сладкой горечи и тревожного предчувствия. Его прощальный взгляд, полный неизбывной грусти, жёг мне душу. «Это просто усталость, — убеждала я себя, срывая с себя платье. — Просто цепи и боль. Завтра всё будет иначе». Я верила в это. Я должна была верить.

Меня вырубило как подкошенную. Я провалилась в беспокойный, обрывистый сон, где смех переплетался с лязгом цепей, а тёплое прикосновение пальцев сменялось ледяным дыханием пустоты.

Меня разбудили шаги служанки, принёсшей воду для умывания и свежее платье. Всего пара часов забытья – и снова в бой. Я двигалась как автомат, отдаваясь в руки девушки, которая молча и безучастно делала свою работу. Мысли путались, сердце ныло, но я заставляла себя дышать глубже. «Всё хорошо. Сегодня будет четвертая ночь. Я снова увижу его».

В столовой император уже ждал. И он был… весел. На его лице играла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Он шутил о погоде, о новом сорте винограда, о глупости придворных поэтов. Его учтивость сегодня не резала, а скорее пугала своей неестественностью. Он был похож на кота, играющего с мышью, прежде чем перегрызть ей горло.

– Вы сегодня особенно прекрасны, мадемуазель Игнис, – заметил он, отпивая из хрустального бокала. – Видимо, ночные прогулки по прохладным коридорам идут вам на пользу. Освежают.

Ледяная струя страха пробежала по моей спине. Он знал. Он всегда знал.

Завтрак подошёл к концу. Император откинулся на спинку стула, и его взгляд внезапно стал острым, цепким.

– Ну что ж, приближается час утреннего правосудия, – произнёс он со сладковатой интонацией. – Сегодня зрелище будет особенным. Публичным. На центральной площади. Уж слишком опасен этот преступник, чтобы его казнь осталась в стенах дворца. Народ должен видеть, как империя карает своих врагов.

Он поднялся, и мне пришлось последовать за ним. Мои ноги стали ватными.

– И да, мадемуазель, – он обернулся на пороге, и его глаза сверкнули холодным торжеством. – Успели попрощаться? Я заметил, вы мило беседовали с ним все эти дни. Не стал вам мешать. Его последние дни… он побыл счастливым.

У меня перехватило дыхание. Мир поплыл перед глазами. Он не просто знал. Он позволял это. Он наблюдал. И теперь… теперь он вел меня на казнь. На его казнь.

– Я… я не пойду, – выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– О, нет. Вы обязаны, – его голос стал стальным. – Как моя гостья. Это важный государственный момент. Пойдёмте.

Путь до площади показался бесконечным кошмаром. Солнце слепило, крики толпы нарастали, сливаясь в оглушительный, ненавистный гул. Император, улыбаясь, вёл меня под руку, как на праздник, к возвышению, с которого открывался вид на эшафот, застланный чёрным бархатом, где уже стоял шар. Энергия небытия.

Он усадил меня рядом с собой в приготовленное кресло. Прямо напротив зловещего шара.

– Устраивайтесь поудобнее, – прошептал он. – Представление начинается.

Я пыталась дышать, но воздух не шёл в лёгкие. Всё во мне кричало, рвалось наружу. Я молилась, чтобы это был кто-то другой. Кто угодно.

Заскрипели массивные двери у подножия эшафота. Из тёмной пристройки вышли стражи. И между ними… Он.

Его вывели. Он шёл медленно, волоча невыносимо тяжелые цепи, сковавшие руки и ноги. Каждый шаг давался ему мукой. Но он не сгибался. Его спина была прямой, как клинок. Голова – гордо поднята. И его глаза сразу устремились к возвышению, к креслам, и мгновенно нашли мои.

В ушах стоял оглушительный звон, заглушавший рёв толпы. Я видела, как шевелятся губы императора, но не слышала ни слова. Видела, как стражи толкают его в спину, но не ощущала больше боли — лишь ледяное, всепоглощающее онемение. Весь мир сузился до двух точек: его измученного, но непокорённого лица и чёрной, мерцающей глыбы кристалла, что жаждала его жизни.

Он увидел моё лицо – искажённое ужасом, безнадежностью, слезами, которые я уже не могла сдержать. Они текли по щекам, не встречая препятствий. И тогда… он улыбнулся. Тепло, нежно, как вчера ночью, когда я рассказывала ему глупости. В его глазах была бездонная грусть, прощание… но не страх. Ни капли страха. И он… подмигнул. Легко, почти по-мальчишески. «Всё хорошо. Держись».

Он остановился у лестницы, ведущей на эшафот, его взгляд всё так же был прикован ко мне, когда он сказал громко и чётко:

— Ты обещал, Эон. Обещал отпустить её после моей казни. Слово императора должно быть нерушимо.

Император медленно поднялся со своего трона. На его лице читалось искреннее, почти детское раздражение, что его принуждают к формальности.

— Не учи меня держать слово, — отрезал он, и его голос, холодный и ясный, прокатился над площадью. — Мое слово — закон. После того как свершится правосудие, она будет под конвоем доставлена к южным границам и передана своим родителям. Я выполню своё обещание. Хотя мне, признаться, и не хочется.

Он не лгал. Это было видно по его раздражению. Он действительно намеревался меня отпустить — возможно, только затем, чтобы тут же найти повод снова поймать, но прямо сейчас его слово было нерушимо. Пленник увидел это, кивнул, и его плечи расслабились на миг. Его последнее дело было сделано. Он мог быть спокоен.

Император спустился с возвышения и торжественной походкой направился к черному кристаллу. Он выдержал театральную паузу, прежде чем извлечь из складок мантии свернутый свиток с императорской печатью.

— Слушать приказ! — его голос гремел, заглушая шепот толпы. — «Силою данной мне верховной власти, я, Эон Кадмон, Император Солнечной Империи, признаю узника виновным в государственной измене, подстрекательстве к мятежу и посягательстве на трон. Приговор — смерть. Да свершится правосудие немедленно и публично. Приговор привожу в исполнение собственной рукой».

Он бросил свиток к ногам палача и повернулся к пленнику. Его рука, длинная, сильная, поднялась. Не для меча. Не для посоха. Она легла ему на спину. Ладонью. Как жест «старого друга», подводящего к чему-то важному. Эон улыбался. Его глаза сияли чистой, нечеловеческой жестокостью и предвкушением. Он наслаждался моментом. Наслаждался моим отчаянием. Наслаждался своей силой.

Нежный толчок. Не грубый пинок, а именно толчок, полный презрительного снисхождения, подтолкнул пленника к кристаллу.

И этого было достаточно.

Я не думала. Не рассчитывала. Во мне не было плана. Была только вселенская, немыслимая боль, разрывающая душу на части. И магия. Чистейшая энергия, что ждала своего часа, но была вынуждена тлеть под спудом. Она сжалась внутри в тугую, раскалённую пружину, рвущуюся наружу.

Я просто открыла рот и вложила в крик всю свою ярость, всё своё отчаяние, всю свою любовь. И этот крик стал тем самым спусковым крючком.

Раздался тихий, но отчётливый щелчок. Тонкий браслет на моём запястье — изящный «подарок» папы, который я всегда носила и который был не украшением, а сдерживающим артефактом — лопнул. Его фрагменты, холодные и безжизненные, отлетели в стороны.

И тут же мир дрогнул.

Энергетическая волна рванула наружу, вобрав в себя всю накопленную, нерастраченную мощь, которую браслет сдерживал все эти долгие месяцы.

— НЕТ!!!

Мир не взорвался светом или тьмой. Он дрогнул.