Глава 8: Пыль заброшки и крик солдат
Бежала. Просто бежала. Куда глаза глядят. Ноги, такие шустрые еще час назад, когда я сбегала от Источника Астрала и его леденящей правды, теперь стали ватными, спотыкались о неровности брусчатки. Пять лет в шелках, любви и заботе – и вот я, Катарина Вейлстоун, вернее, моя жалкая реинкарнация Мелоди, драпаю по грязным улочкам, как последняя воришка.
Платье. Мое самое красивое платье. Голубое, как небо над нашим поместьем Игниусов (почему-то вспомнилось с щемящей тоской), с кружевным воротничком, который Катя застегивала с такой любовью. Теперь оно было испачкано в пыли, где-то порвалось о торчащий гвоздь забора, а подол отчаянно цеплялся за мои же ноги. «Пустышка в лохмотьях. Поэтично».
Живот заурчал предательски громко, напоминая, что драма драмой, а физиология – неумолима. Я миновала маленькую пекарню. Запах свежего хлеба и сладкой выпечки ударил в нос, заставив сглотнуть комок тоски. В витрине – пирожки. Румяные, пышные. Соблазн. «Графиня Вейлстоун, укравшая пирожок. Как низко пала». Но голод – зверь пострашнее стыда. Оглянувшись (солдат пока не было видно), я юркнула в открытую дверь, схватила первый попавшийся пирожок с витрины и рванула обратно. Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. «Эй! Маленькая! Стой!» – крикнул пекарь. Я не оглядывалась. Бежала, вцепившись в теплый, маслянистый комочек теста. Откусила. Мясо. Показалось невероятно вкусным. «Пирожок позора. Но съедобный».
Стыд настиг меня вскоре после пирожка. Знакомое, ненавистное давление внизу живота. «Нет! Только не сейчас! Не здесь!» Я металась взглядом. Никаких приличных туалетов в этом районе не предвиделось. Только грязные стены, мусорные баки и… кусты. Густые, колючие кусты у старой каменной стены. «Придется». Катарина Вейлстоун, делавшая свои дела только в фарфоровые ночные вазы с лепестками роз, а Мелоди Игниус в горшочек с нелепыми зайцами… теперь справляет нужду в кустах. Жгучий стыд заливал мое лицо краской, смешиваясь со слезами отчаяния. Я вытерла руки подолом платья (еще один удар по моей былой красоте) и выбралась, чувствуя себя окончательно опустившейся, грязной. «Пустышка и нищенка. Идеально».
Голоса солдат донеслись сначала издалека. Громкие, повелительные. «Мелоди Игниус! Мелоди! Отзовись!» Потом ближе. «Осмотреть каждый двор! Каждый переулок!» Сердце упало в пятки. «Ищут. Зачем они ищут?» Я прижалась к холодной стене, сливаясь с тенью. Мимо прошел отряд в начищенных до блеска доспехах Гильдии. Лица серьезные, озабоченные. Не злые. Но для меня они были палачами. Вестниками того разочарования, которое вот-вот обрушится на меня, когда меня притащат обратно. «Они не ищут дочь. Они ищут позор семьи Игниус. Чтобы запереть его подальше».
Прохожие становились страшнее. Лица на улицах менялись. Люди начинали вглядываться. Шептаться. Показывать пальцами в мою сторону. «Смотрите, это та самая? Потерявшаяся девочка?» «Похожа… Платье роскошное, хоть и грязное…» «Бедняжка, потерялась…» Я не слышала сочувствия. Я слышала только: «Вот она! Пустышка! Поймайте ее!» Каждое обращение, каждый шаг в мою сторону – это была попытка поймать, схватить, вернуть к позору. Я шарахалась от протянутых рук, выкручивалась, как угорь, бросалась в узкие проходы, под заборы, куда взрослым не пролезть. Мое маленькое тело, такое беспомощное в Зале, стало моим единственным спасением. «Оставьте меня! Я не заслуживаю вашего внимания! Идите своей дорогой!»
Я бежала, пока ноги не стали совсем деревянными, а в горле не пересохло. Город кончился. Началась окраина. Дома стали ниже, беднее, а потом и вовсе появились развалины. И вот он – мой дворец отчаяния. Дом. Вернее, то, что от него осталось. Покосившийся, с провалившейся кое-где крышей, с выбитыми окнами, похожими на черные, слепые глаза. Забор давно сгнил. Пахло плесенью, пылью и тоской. «Идеально для пустышки».
Я протиснулась в дыру, когда-то бывшую дверью. Внутри – мрак, хлам, горы какого-то тряпья и битого кирпича. Полусгнившие половицы жутко скрипели под ногами. Я нашла относительно сухой угол, заваленный обрывками старых обоев. Забилась туда, подальше от окон. Свернулась калачиком, обхватив колени руками. Платье было холодным и липким от пота и грязи. Начало смеркаться. Тени в заброшке удлинялись, становились зловещими. Каждый шорох, каждый скрип дерева заставлял меня вздрагивать и вжиматься в стену сильнее.
Снаружи мир не унимался. Голоса солдат доносились и сюда, с окраины. «Мелоди! Малышка! Где ты?!» Иногда ближе, иногда дальше. Факелы мелькали в окнах соседних домов. Я слышала, как кто-то кричал солдатам: «В старую Кузнецову усадьбу загляните! Там, на выезде, развалюха!» «Нет! Сюда не надо!» Я зажала рот рукой, чтобы не закричать от страха. Затаила дыхание.
«Оставьте меня. Пожалуйста». Мысль была горячей мольбой, обращенной в пустоту заброшки. «Я, видимо, не заслуживаю любви. Никогда не заслуживала». Образы всплывали сами: холодные глаза матери-Вейлстоун. Брезгливые взгляды слуг. Шепот «пустышка» за спиной. «А эти… Далин и Катя… Они просто… обманулись. Подумали, что я… что-то стою. А я – пустое место. Ноль. Ничтожество». Слезы текли беззвучно, оставляя грязные дорожки на щеках. «Они будут счастливы без меня. Сильный дракон… Его имя гремит! Зачем ему дочь, которая не может даже искру магии высечь? Сильная магиня… Она в МОЕМ теле творит чудеса! Зачем ей обуза? Дочь-пустышка им не нужна. Я знаю. Я ПРЕКРАСНО знаю. Вейлстоунам не нужна была. Игниусам – тем более».
В заброшке стало совсем темно. Холод пробирал до костей. Живот снова заурчал, напоминая о единственном пирожке. Страшно. Очень страшно. Каждый шорох казался шагом солдата, каждый скрип – их тяжелыми сапогами на пороге.
«Я посплю», – решила я с отчаянной, детской логикой, вжимаясь в пыльные обои, как будто они могли меня защитить. «Просто посплю. А завтра… завтра придумаю, куда уехать. Подальше. Где никто не знает про Зал Истины. Где я могу быть просто… никем. Ни Мелоди. Ни Катариной. Просто… пустым местом. Так будет лучше для всех».
Я закрыла глаза, пытаясь не слышать далекие, настойчивые крики своего имени, которые все еще висели в холодном ночном воздухе. Крики, которые для меня звучали не как поиски потерянного ребенка, а как предвестники ненависти и отвержения, которые я знала так хорошо. Я предпочла холод заброшки теплу их любви. Потому что была уверена: это тепло вот-вот превратится в лед. А я не переживу этого дважды.