18

Полина слушает меня, открыв рот, и, после того как я замолкаю, ещё полминуты продолжает держать его открытым.

— То есть вы поэтому расстались? А… как же его невеста?

Я вздыхаю из-за своего промаха. Действительно выглядела как дура.

— Невеста, оказывается, с Радиком встречается.

— Ох ты ж, шлюха! — восклицает Полина и тут же виновато осекается: — В смысле она с двумя братьями спала, а ты-то нет.

— Да Айгуль, похоже, ни при чём совсем, — нехотя признаю я. — С Каримом она не встречалась. Просто крутилась всё время рядом с ним и жутко меня бесила.

— Так ты говорила, что его родители её в невесты выбрали.

— Блин, ну разумеется они хотели, чтобы он на ней женился! Они росли вместе, их семьи дружат, и она чистокровная татарка. Ещё в школе их женихом и невестой все называли, потому что Карим ей рюкзак таскал. Это Искин как-то бухим проболтался. И дома она у них часто бывала. Равиля Марсовна её обожала.

— То есть это просто твои наблюдения? — скептически поджав губы, переспрашивает Полина.

Вот когда она так говорит, я сразу начинаю ощущать себя дурой, а это не так. Кому приятно, когда родители парня другую девушку «кызым» (тат. дочка. — Прим. автора) называют? Конечно, я чувствовала себя ущербно. Я-то с Исхаковыми не росла, и мне такое прозвище не светило. Один день кызым, потом оп! — и невеста.

— Ты просто понятия не имеешь, о чём говоришь, — раздражённо фыркаю я.

— Ладно, поверю тебе на слово. А с отцом Карима я тебя понимаю. Вообще, измена в семье — это дно. Изменяют только недостойные, и прощения этому быть не может. Я бы на месте жены пнула этого Талгата Какойтовича под зад и больше на порог не пустила.

— Слушай, мне кое-что доделать нужно. — Резко отвернувшись, я начинаю перекладывать бумаги на столе. — С тебя завтра, кстати, отчёт по соцсетям.

— Я его планировала в понедельник сделать.

— А мне нужно завтра, — отрезаю я, уставившись в окно на экране ноутбука. — Оставь меня одну.

Недоумение Полины я чувствую плечом, но извиняться или давать заднюю не намерена. Брошенная фраза про «недостойных» людей и «пнуть под зад» изранила меня до крови, и моментально захотелось на Полину заорать, чтобы она не смела говорить такие вещи. И этому тоже есть причина.

Спустя неделю после нашего расставания с Каримом на кухне меня подловила мама и поинтересовалась, почему я хожу как в воду опущенная.

— Я же говорила, что с этим татарином ты нормальных отношений не построишь, — заявила она.

— Не построю, — согласилась я и призналась, что мы расстались.

В организации утешения маме нет равных. Она быстро нырнула в шкаф, достала оттуда бутылку домашней настойки, любовно накрученной папой, и мы вместе сели за стол. Помявшись для вида, но быстро сдавшись после выпитой рюмки, я выложила ей все подробности нашего скандала.

— Как я могла пойти на день рождения к человеку, который недостоин того, чтобы с ним здороваться? — кипятилась я. — Да ещё и под руку с тем, кто его оправдывает? Бедная Равиля Марсовна! Терпит под боком мудаков.

Я ждала, что мама, в свойственной ей эмоциональной манере, примет мою сторону и скажет, что мне повезло избежать общества таких людей, но ничего такого не прозвучало.

«Родители тоже люди, Василина. В жизни всякое бывает» — вот что я в итоге услышала.

После недели пролитых слёз и соплей вперемешку с сомнениями в своей правоте мне было необходимо услышать что-нибудь ободряющее, поэтому за неимением поддержки со стороны, я, как самодостаточная личность, начала активно генерировать её сама. Как я только не называла Талгата Юсуповича: и стареющим мудаком, и дряхлым кобелиной, и жалким бабником, до тех пор пока мама не приказала заткнуться.

— У меня тоже был любовник, — проговорила она, безжалостно глядя мне в глаза. — Мы встречались почти полгода, и я хотела уйти от папы.

Если бы небеса разверзлись и оттуда вылезла чья-то мохнатая рука, чтобы показать средний палец, меня бы так не приложило. Я хлопала глазами как заведённая и отказывалась сложить услышанные слова в цельную смысловую фразу. У мамы был любовник. Они встречались полгода. Она хотела уйти от папы.

— Зачем? — это всё, что я смогла произнести.

Мама пожала плечами.

— Влюбилась. Это любому возрасту не чуждо. Мы на уроках зумбы познакомились. Боря красиво танцевал.

Мне хотелось закрыть руками уши и громко визжать, чтобы вытравить из головы каждое слово. Ну вот что мама за человек такой? Почему она из меня вечно подружку делает? Я не должна была этого знать!

Зажмурившись, я снова заплакала, как будто мало было литров выплаканных слёз.

— Ты так рьяно оскорбляла этого мужчину, что мне показалось нечестным молчать и поддакивать. Тем более сейчас у нас с Сашей всё хорошо, и мы это пережили.

И снова как гром среди ясного неба.

— То есть папа знает?

— Он увидел нашу с Борей переписку. Нелегко ему тогда было. Я заговорила о разводе, но он попросил меня подумать. Про вас с Милой упомянул.

Прекрасно помню, как чувствовала себя тогда. Так, будто мне на голову валится потолочная штукатурка, а под ногами осыпается пол. Для меня измена была тем, что нельзя оправдывать, а моя мама, сидя напротив, рассказывает, что у неё был любовник и папа об этом знал.

— И… что? — растерянно переспросила я.

— Помнишь, я на две недели в Краснодар уехала, для того чтобы тёте Рите с ремонтом помочь? Это мы с Сашей договорились, что я возьму время подумать.

— И что? — повторила я.

— Как видишь, я здесь, с вами. Я выбрала папу, и он меня простил.

Сколько вопросов ещё целый месяц крутилось у меня в голове — словами не передать. В тот день я уехала ночевать к бабушке — не смогла находиться дома. Пыталась примерить на маму слова: стареющая проститутка, недостойная, вертихвостка — и даже представляла, что обрываю с ней всякие связи, но почему-то никак не складывалось. Вспоминалось почему-то только хорошее: как она помогала мне подкладывать вату в первый лифчик, чтобы рубашка сидела эффектнее, и как мы вдвоём под гитару пели мою любимую песню «ДДТ» — наш коронный номер, и как на день рождения мама подарила мне чехол на телефон с моим именем, который я так хотела… Вспоминала и ненавидеть её не могла. И папу было жалко до слёз. А потом вдруг стало жалко Карима. Правда, сказать ему об этом было нельзя — гордость не позволяла.