27

— М-м-м, обожаю местный воздух, — с наслаждением тянет Эльсина, высовываясь в опущенное боковое стекло. — Прямо как будто домой возвращаешься.

— Ты вроде в городе родилась, — замечает Карим, неспешно катя автомобиль по песчаной дорожке, разделяющей ряды разномастных домов. Между классическими коттеджами из бруса или кирпича то и дело попадаются сказочные цветные избушки, будто сошедшие с иллюстраций к детским книжкам.

— Но корни-то тянут.

— Божечки, это же корова! — взвизгиваю я, тыча пальцем в окно. — Обалдеть! Просто так, без привязи стоит! Она нам машину не помнёт?

— Разве похоже, что мы ей интересны? — с улыбкой осведомляется Карим.

Будто в подтверждение его слов бурёнка бросает на нас равнодушный взгляд и, лупанув себя хвостом по шоколадному боку, начинает увлечённо жевать траву. Я направляю на неё телефон и фотографирую. Ни разу не видела корову так близко. Вернее, я вообще не видела её нигде, кроме как по телевизору и на картинках в интернете.

— А вот дэу-эти стоит!

Дождавшись, когда Карим остановит машину возле голубого деревянного забора с причудливым орнаментом, Эльсина толкает дверь и выскакивает на улицу. Я с любопытством смотрю, как она подбегает к худощавому старичку в тёмно-синем трико и клетчатой рубашке и повисает у него на шее. Это Марс-абый. Я видела его пару раз у родителей Карима. А старушка в белом платке и голубом платье, появившаяся из-за калитки, — Фируза-апа, мама Равили Марсовны.

— Ты чего притихла, Вася? — спрашивает Карим, трогая меня за колено. — Идём?

Притихла я, потому что немного занервничала. Бабушка и дед Карима воспитаны в старых традициях, и им наверняка невдомёк, как можно было бросить их внука на два года, а потом как ни в чём не бывало появиться с ним под руку в их доме. Хотя пусть это будет головной болью Карима, а не моей. Он ведь меня сюда пригласил, а я лишь согласилась. С дальнейшими радостными воплями в стенах своего кабинета, но ведь о них никто не знает.

Пока Эльсина, что-то беспрестанно тараторя на татарском, общается с бабушкой, Карим обнимается с Марсом-абыем. Вместо рукопожатий дед целует его в щёки несколько раз. Непривычно, но мило.

— Здравствуйте, — улыбаюсь я Фирузе-апе и от накатившего смущения даже приседаю в полукниксене. Видимо, дают о себе знать мои аристократические корни. — Исенмесез то есть.

Бабулечка улыбается, что-то быстро говорит по-татарски и указывает на дом, мол, пошли-пошли. Я ловлю ободряющий взгляд Эльсины и решаю следовать за ней. Карим занят болтовнёй с дедушкой, и ему сейчас не до меня. Татарский, что ли, выучить, тоже? А то он посреди потока тарабарщины моё имя упомянул, а я даже не в курсе, по какому поводу. Вдруг благословения на наш брак попросил, ну или ещё чего приятного сказал.

— Дом у вас очень красивый, — громко говорю я, на случай если у Фирузы-апы по возрасту плохо со слухом.

Повернувшись, она снова мне улыбается и часто кивает в знак признательности. Карим упоминал, что она по-русски понимает, но говорит не очень хорошо.

— Здесь раньше избушка на курьих ножках была, — доверительно поясняет Эльсина, пока мы пробираемся к дому между садовыми цветами и грядками с клубникой. — Дом папа новый построил лет пять назад, из калиброванного бруса. Потом пришлось его облицевать и покрасить в жёлто-синий. — Она хихикает: — Дэу-эти сказал, что голое бревно — бедно и некрасиво.

Я не хихикаю, потому что с Марсом-абыем согласна. Домов из бруса в каждом коттеджном поселке по сотне, а вот такого, с деревянным кружевом по краям крыши и узорчатыми ставнями, нет нигде.

Фируза-апа снимает резиновые тапочки прямо на крыльце, и мне ничего не остаётся, как последовать еёпримеру. Хотя у нас на даче совсем так не принято: если что-то срочно понадобилось, можно и до второго этажа в обуви дойти.

Но через секунду я понимаю, почему надо так рано разуваться. Все полы в доме устелены коврами с густым ворсом — таким, что нога проваливается. С ума сойдёшь, после грязных тапок пылесосить.

— Так чисто, — изумлённо тяну я, оглядываясь.

Что у Равили Марсовны всегда чисто, я давно привыкла — у неё всё-таки домработница есть. А вот то, что в доме у восьмидесятилетней старушки, которая еле ходит, нет ни пылинки, меня до глубины души поражает. Окна, старомодный сервант со стеклянными створками и зеркала начищены так, что сияют, да и по коврам, похоже, нужно ползать с лупой, чтобы отыскать хоть одну соринку.

— И пахнет так вкусно, — добавляю я, ощущая резкий спазм в животе от аромата выпечки, витающего в воздухе.

— Приготовься есть столько, сколько никогда не ела, — советует Эльсина. — От дэу-эни даже Карим с пузом уезжает.

Есть столько, сколько никогда не ела? Пф-ф. Это я могу.

Но немногим позже убеждаюсь, что свои возможности явно переоценила. У Равили Марсовны перед приходом гостей стол тоже всегда ломился, но даже он ни в какое сравнение не идёт с картиной, которую я застаю на кухне Фирузы-апы. Под белой хлопковой тканью с кружевной оторочкой скрываются целые барханы еды. Чего тут только нет! И румяные эчпочмаки, и залитые сливочным маслом кыстыбый, и горы хвороста, — это такое воздушное хрустящее тесто, присыпанное сахарной пудрой, — и какие-то загорелые шарики, явно жаренные в масле, а про горы пирогов я вообще молчу!

— Что это, а? — шепчу Эльсине, тыча пальцем в салатницу с чем-то коричневым.

— Это корт, — поясняет она. — Ты же губадью у мамы пробовала? Он там тоже есть. Татарский творог из топлёного молока и сахара. Дэу-эни масло в него добавляет, и такая вкуснятина получается.

Я сглатываю накатившую слюну. Хорошо, что я дорогой пакет миндаля сгрызла, иначе бы всё здесь залила.

— А это? — указываю на шарики.

— Баурсак. У дэу-эни он самый лучший, потому что она внутрь творог кладёт. Жирный такой, зараза, но устоять невозможно.

Накрыв заурчавший желудок рукой, я оглядываюсь в поисках Карима. Как он вообще способен как ни в чём не бывало болтать с дедом в присутствии всего этого? Это же рай для обжор. И ад для следящих за фигурой.

Карим, поймав мой взгляд, кивает — мол, вижу, подожди немного — и снова поворачивается к Марсу-абыю, который в этот момент что-то рассказывает. Дослушивает его до конца и потом указывает на меня, поясняя: подойду к Васе. Старших не перебивает. Молодец какой.

— У тебя такой взгляд беспомощный, — смеётся он, целомудренно трогая меня за лопатку, тогда как обычно норовит коснуться где пониже. — И слюна течёт.

Я на всякий случай ощупываю рот, — правда, что ли, течет? — но, оказывается, Карим меня просто дразнит.

— Здесь столько всего вкусного, — жалобно шепчу я. — У меня даже голова кружится.

— Помоги тогда дэу-эни накрыть на стол. Быстрее сядем.

Смутившись, я быстро семеню к Эльсине, расставляющей на подносе чашки из тонюсенького узорчатого фарфора, и на ходу прикидываю, чем могла бы себя занять. Так и не придумав, решаю спросить Фирузу-апу.

— Вам помочь?

Морщинистое лицо растягивается в улыбке с проблесками серебряных зубов. Фируза-апа мотает головой и, указав на стол, ласково тараторит:

— Ял ит, ял ит… (тат. отдыхай. — Прим. автора)

В итоге, чтобы не прослыть лентяйкой, я просто выхватываю у Эльсины поднос и доношу его до стола под одобрительный взгляд Карима.

— А хлеб-то зачем? — ошарашенно переспрашиваю, глядя, как рядом опускается корзинка, напичканная ломтями белого и бородинского. — Кому он нужен, когда есть всё это?

— Сначала горячее будет, — смеётся Эльсина. — Я же сказала: готовься. Суп, потом второе. У нас дэу-эти всё с хлебом ест.

Мы наконец рассаживаемся. Карим занимает место справа от меня, Эльсина — слева, Марс-абый — во главе стола. Куда сядет Фируза-апа, я пока не знаю, потому что она продолжает суетиться у плиты.

— Меня тоже отдыхать отправили, — говорит Эльсина, раскладывая на своих светлых брюках салфетку. — Внуки же приехали. Дэу-эни хочет угодить.

Ещё одна непривычная особенность: на столе нет ничего, отдалённо напоминающего спиртное. Есть вишнёвый компот, минералка, заварочный чайник с тёмным, почти чёрным содержимым, но вина или чего-то покрепче не наблюдается. У меня дедушка, например, флягу с собственной настойкой перед гостями обязательно достаёт. Для него это знак того, что он рад всех видеть.

— Марс-абый вообще не пьёт? — тихо спрашиваю я, наклонившись к Кариму.

— Нет. Говорит, что на свадьбе мамы с отцом водку пил во второй раз в жизни.

От меня не укрывается, что в доме своих родственников Карим ведёт себя гораздо сдержаннее, поэтому в ответ позволяю себе небольшую провокацию: нахожу его ногу под столом и, поддев брючину ступнёй, тяну еёвверх.

— По жопе получишь, Вася, — ухмыляется он, незаметно щипая меня за бок.

— Когда? — почти беззвучно мурлычу я. — Когда пойдём в баню?

Эльсина дорогой мне все уши прожужжала про местную баню. Якобы она самая лучшая из всех существующих. Там и купель есть, и отдельная парная. Я уже целую ролевую игру сочинила про развратного банщика и девственницу.

— В баню мы пойдём по отдельности, — кисло роняет Карим.

Я округляю глаза: блин, серьёзно, что ли? Чтобы старички ничего плохого о нас не подумали?

И следом меня осеняет.

— И спать тоже по отдельности будем?

Карим кивает и, до того как меня с головой затапливает разочарование, быстро касается губами моего уха:

— Я к тебе всё равно приду.

— Ты так шепчешь, что мне слышно, — ворчит Эльсина.

А потом всё теряет смысл, потому что передо мной опускается тарелка с домашней лапшой, посреди которой здоровенным айсбергом, способным пустить ко дну «Титаник», торчит кусок говядины.

— Лапшу дэу-эни тоже сама делает, — говорит Эльсина, глядя, как я незамедлительно топлю в супе ложку.

Я уже и сама не знаю, чего хочу сильнее: снова пощупать кубики либо же поскорее съесть и первое, и второе, чтобы иметь возможность попробовать всё, что стоит на столе: и сладкий пирог с рисом, кортом и изюмом, именуемый губадьёй, и ароматную яблочную пастилу, свернутую в пласты толщиной с бумагу, и нарубленные куски щербета с арахисом, и медовый домашний чак-чак.

Фируза-апа, сидящая напротив, только улыбается моему аппетиту и время от времени приговаривает: «Аша, аша» (тат. кушай, кушай. — Прим. автора).

Так к концу обеда в мою копилку падают два любимых татарских слова: «Ял ит» и «Аша».

***********

— Баня и правда классная, — хвалю я, смахивая пот, катящийся из-под войлочной шапки. — Такой запах стоит обалденный.

— Это потому, что она из кедра, — поясняет Эльсина и, соскользнув с полога, плещет на камни новый ковшик воды.

В воздухе начинает шипеть и потрескивать, а в лицо ударяет густой, сладковато-копчёный пар. Я с наслаждением затягиваюсь им и, не рассчитав дозу, закашливаюсь. Горячо.

— Можно в предбаннике посидеть немного и потом снова сюда зайти, если тяжело.

— Нормально всё, — отвечаю я, не желая прослыть слабачкой. — Сидим дальше.

Эльсина снова опускается рядом, откупоривает минералку и передаёт мне. Я мотаю головой, типа я пас. Пас, потому что за столом лопала пироги в три горла и теперь боюсь, что меня даже от маленького глоточка воды разорвёт.

— А сколько Марс-абый с Фирузой-апой женаты?

Эльсина задумчиво сдвигает брови, вспоминая.

— Лет пятьдесят с чем-то. Помню, что мы круглую дату не так давно отмечали.

Я пробую на вкус грозную цифру «пятьдесят». Моя жизнь, умноженная на два, — столько времени два человека прожили вместе бок о бок. В чём их секрет? Не поверю, что не было случаев, когда они друг друга не бесили. Я сама себя бешу минимум раз в неделю, а чего уж говорить о ком-то третьем.

— Здорово, да? — переспрашивает Эльсина, так и не дождавшись моего ответа. — Сейчас такое постоянство — редкость. Я сама как подумаю, чтобы замуж выйти на всю жизнь, — не по себе становится.

— Сейчас с этим проще. Не понравилось — развёлся.

— Ну да. А ты за Карима замуж хочешь?

Мои щёки, нагретые паром, пунцовеют сильнее некуда. Вопрос застал меня врасплох.

— Мы же вроде ещё… В смысле только что… Пробуем, в общем…

Вот оно. Моё неповторимое красноречие, проявляющееся как никогда ярко, когда речь заходит о важных для меня вещах.

— Так хочешь или нет? — переспрашивает Эльсина и широко ухмыляется, в эту самую секунду выглядя женской копией Карима.

— Если бы Карим предложил, я бы такую возможность рассмотрела, — уклончиво отвечаю я.

Про свадьбу с Каримом я, конечно, думала, но уже после того, как мы расстались. Тогда в машине я в сердцах крикнула, что никогда за него не выйду, хотя на деле так далеко и не заглядывала. В двадцать два на уме больше развлечения были. Это уже потом я стала задумываться: а как бы всёмогло произойти.

— Ты почему спрашиваешь? — С подозрением смотрю в блестящее от пара лицо подруги. — Карим что-то говорил?

— Ага, — невозмутимо отвечает Эльсина. — Благословения у меня спрашивал.

Я даже ноги от волнения под полог поджимаю, думая, что Эльсина серьёзно говорит. И лишь через мгновение до меня доходит, что она шутит. Конечно, Карим бы к ней за разрешением не пошёл. Он же абый как никак.

Но ковшиком её разок огреть за такие шутки мысль, естественно, возникла.

После бани Фируза-апа усаживает нас пить чай, и снова с пирогами. Я поначалу кручу головой и делаю большие глаза, мол, вы что, юк-юк (тат. нет-нет. — Прим. автора), не могу больше. Но потом рука тянется отщипнуть немного обожаемой мной губадьи, и ещё немного. Так незаметно я съедаю два здоровенных куска и сверху закидываю три ложки вкуснейшего крыжовенного варенья.

Карима и Марса-абыя за столом нет. Час назад ушли в баню и до сих пор не выходили.

— Они могут и по два часа париться, — хмыкает Эльсина, которая, в отличие от меня, пьёт чай на сухую. — Я дожидаться точно не буду и спать пойду.

Ну а что мне остаётся? Сидеть одной за столом, прикинувшись Хатико? Надо тоже идти, а то велик риск спылесосить ещё кило пирогов и по возвращении не поместиться в юбку, которая на меня и так с мылом налезает.

— Бик зур рэхмет, — старательно выговариваю я, когда Фируза-апа провожает меня до двери гостевой комнаты на втором этаже.

Она похлопывает меня по плечу сухой узловатой ладошкой и улыбается:

— Йокла-йокла, кызым.

Слово «кызым» я знаю. Так Равиля Марсовна Айгуль называла, это «дочка» ласково. И как же хорошо становится, что кызым для каримовской даваники теперь я! Даже в носу щипать начинает. Ничего удивительного, что Марс-абый столько со своей женой прожил. Вон она какая замечательная: и добрая, и готовит так, что ум отъешь, и порядок у неё везде.

— Рэхмет бик зур, — расчувствовавшись, повторяю я и указываю на дверь. — Я тогда это… ял ит пойду. Вы тоже идите. Столько всего сегодня наготовили… Как вообще на ногах стоите, непонятно.

Фируза-апа продолжает мне улыбаться, поэтому я решаю не насиловать её бедный старческий слух и скрываюсь за дверью спальни. Щёлкаю выключателем и оглядываюсь. На полу здесь тоже лежат ковры, а над кроватью в золочёной раме висит молитва на арабском. В доме таких много. У Карима в машине тоже на зеркале вместе с чётками висит.

Постель заправлена необычно: на расшитом бархатном покрывале уголками вверх составлены подушки в таких же бархатных наволочках. Аккуратно переложив их в кресло, я юркаю под одеяло.

Окно в комнате предусмотрительно открыто, и через рябь москитной сетки видно глубокое ночное небо. Воздух здесь и правда особенный — свежий, насыщенный кислородом. И тишина умиротворяющая, с пением цикад.

Почти сразу начинает клонить в сон, но я уговариваю себя продержаться до прихода Карима. Примерно через полчаса раздаётся приглушённый скрип половиц, и дверь в комнату приоткрывается.

— Не спишь, татар кызы? — Вместе с этими словами кровать накрывает громадная тень.

— Юк, — шиплю я, приподнявшись на локтях. — Топаешь, кстати, как слон.

Карим бесцеремонно стаскивает с меня одеяло и ложится рядом. От него пахнет хвоей и чистотой, распаренное тело пышет жаром.

— Дождалась меня? — Его пальцы сходу ныряют мне под футболку, губы жадно впиваются в мои.

Я целую его в ответ и параллельно возмущённо луплю по руке, пытающейся протолкнуться в бельё.

— Ведите себя прилично, Карим Талгатович.

Какой там! Карим, похоже, этого момента весь вечер ждал — аж трясёт его, пока меня лапает. И член стоит как каменный.

— Соскучился по тебе, — шепчет, подминая меня под себя.

Я тоже соскучилась и даже настроилась на беззвучный секс с подушкой в зубах, но это было до того, как Фируза-апа доверительно назвала меня кызым. Старички ведь чутко спят, и если она узнает, что кызым с Каримом под её крышей чпокалась полночи, то может больше и не назвать.

Уж день-то как-нибудь потерплю — завтра нам всё равно домой ехать. И Карим тоже потерпит. Не животное же.

— Исхаков. — Я обхватываю его ладонями за скулы и заставляю на себя посмотреть. — Я не могу тут. В смысле в доме твоей даваники. Она просто очень хорошая, и я не хочу… В общем, как-то неправильно.

Карим, тяжело дыша, смотрит на меня в течение нескольких секунд, будто решает, прислушиваться или нет, а потом со вздохом скатывается на бок.

— Настали голодные годы, — бормочет он, закидывая на меня руку.

— И это говорит тот, кто в себя дюжину бэлишей запихал, — хихикаю я, поворачиваясь к нему лицом. — Ты в детстве наверняка был жирненьким.

— Почему это?

— Ты же всё лето на даваникиных харчах жил.

— Я же работал много. — Усмехнувшись, Карим гладит меня по волосам. — Знаешь, сколько сил уходит, чтобы вскопать поле картошки?

— Нет, не знаю. Расскажи.

— Рассказать тебе про картошку? Копать мне не нравилось. Я больше любил собирать с неё колорадских жуков. Мне давали банку с бензином, и их нужно былотуда бросать.

— Фу-у, — морщусь я. — Как-то жестоко. А что ещё ты делал?

— Много чего. Цыплят разводил. Яйца из-под кур собирал. Закалывал петухов, потрошил…

— Хватит!

Карим опускает ладонь мне на талию, а его приглушённый голос щекочет моё лицо.

— Ты цыплят когда-нибудь видела?

— Нет. В смысле только на картинках.

— Завтра покажу. Они пушистые и пищат. Девочкам нравятся.

— Девочкам нравятся? — Я шутливо пихаю его коленом. — Так ты себе популярность среди местных зарабатывал?

Даже в темноте видно, как Карим скалится.

— Конечно. Все соседки ко мне бегали.

О своих деревенских буднях он говорит ещё долго, где-то посередине рассказа меня настигает тотальное блаженство, и я засыпаю, уткнувшись носом ему в плечо. Мне снятся горы кыстыбый, блестящие от пота кубики, пушистые цыплята и белоснежное платье невесты.

*********

Просыпаюсь я оттого, что становится слишком жарко. Солнечные лучи, бьющие через окно, будто пытаются прожечь дыру в коже. Поморщившись, я постукиваю рукой по соседней подушке, но никого там не нахожу. Карим уже смылся.

Быстро натянув одежду, сбегаю вниз. В гостиной никого, и на кухне тоже, хотя, судя по запаху выпечки и составленным на столе чашкам, общий завтрак уже состоялся. На часах тем временем всего половина девятого. Как-то рановато для выходного дня.

Но, похоже, кроме меня, никто так больше не считает, потому что во дворе я застаю настоящий деревенский субботник. Фируза-апа, одетая в длинное цветастое платье, собирает с куста смородину, неподалёку Марс-абый красит ствол яблони, а на корточках среди грядок клубники с зелёным ведёрком в руках ползает Эльсина. Только Карима нигде не видно.

Становится немного неуютно. Я-таки выгляжу здесь единственной лентяйкой. Но откуда мне было знать, что тут заведено даже в выходной встать ни свет ни заря и пойти работать?

— Доброе утро! — здороваюсь я. — Я так хорошо уснула, что встала… э-э-э… поздно.

Марс-абый машет мне рукой и снова возвращается к своему занятию, Фируза-апа с улыбкой кивает и что-то говорит на татарском Эльсине. Та откладывает ведро в сторону и идёт ко мне. С гламурной городской дивой у неёсейчас мало общего: на ней широкие спортивные шаровары и выцветшая мужская футболка, на голове — зелёная бейсболка с символикой хоккейного клуба.

— Доброе утро! Дэу-эни сказала тебя покормить.

— Ты чего выдумываешь?! Я инвалид, что ли?

— Ты гостья. За тобой положено ухаживать. — Эльсина подталкивает меня в спину, показывая, чтобы заходила в дом. — Я заодно сама чай попью.

— Вы давно встали? — обеспокоенно спрашиваю я, пока послушно семеню к кухне.

— Часов в семь. Просто тут так принято. Встал, поел и за работу.

— А отдыхать когда?

— Они тут не знают, как отдыхать — так уж заведено. Постоянно нужно что-то делать. Но дэу-эни с дэу-эти это в удовольствие.

— А Карим где?

— А он утром не отчитался? — озорно улыбается Эльсина, намекая на разговор, подслушанный за столом. — Он на заднем дворе дрова рубит для бани.

Застыв, я гипнотизирую глазами пирог с черносливом, пытаясь понять, чего хочу больше: запихать его в рот либо рвануть искать Карима. Уж слишком заманчивую картинку подкинула мне разыгравшаяся фантазия: Карим под палящим солнцем рубит дрова без футболки и по его животу стекает пот. Следом меня осеняет: это же вещий сон!

— Тебе в чай мяту положить? — возвращает меня на землю голос подруги.

— Э… Давай, — соглашаюсь я, смиренно опускаясь на стул. — Я только один кусок пирога съем и тоже пойду помогать.

В итоге съедаю три и вместе с Эльсиной выхожу во двор. Обжорство не прощает: Карим к этому времени закончил колоть дрова и, приставив лестницу к банному срубу, что-то поправляет на крыше.

— Встала? — широко улыбается он, завидев меня.

Не нахожусь с ответом, потому что неожиданно им любуюсь. Я же привыкла видеть Карима в образе бизнесмена: причёска — волос к волоску, модные брюки, рубашки. А в потёртых джинсах с дырой на колене, в промокшей от пота футболке и с покрасневшими от солнца щеками он другой. Может, пироги так на меня действуют или общая атмосфера, но вдруг так сильно хочется прижаться к нему и обнять. Без всякого сексуального подтекста даже, а просто потому, что он такой… милый и родной.

Кивнув, я подхожу к нему.

— Помочь?

— Я уже закончил. — С этими словами Карим спрыгивает на землю и, стерев со лба пот, указывает в сторону небольшого деревянного сооружения. — Пойдём, цыплят покажу.

Если бы от умиления можно было лопнуть, мои внутренности уже украшали бы стены сарая, пахнущего травой и куриным помётом. Карим был прав: цыплята — это просто концентрированное ми-ми-ми.

— Какой он мягкий, — повизгиваю я, аккуратно придерживая тёплую тушку ладонями. — Прямо как брелок на ключи! И сердечко так колотится. Это потому, что он меня боится?

— У них у всех так колотится, — говорит Карим, с улыбкой наблюдая за мной. — Но боится, скорее всего, тоже.

Птенчика становится жалко, и под пристальным взглядом недовольной мамаши-курицы я выпускаю его к братьям и сёстрам.

— Значит, сюда ты заманивал ничего не подозревающих девочек, Исхаков? — Выпрямившись, я втыкаю кулаки в бока. — Колись, заглядывал им под юбки?

Вместо ответа Карим перехватывает моё запястье и тянет к себе. Я этого ждала, поэтому с готовностью обнимаю его шею.

— Фу-у! — шутливо морщу нос. — Ты мокрый и липкий!

— Главное, что не вонючий, — усмехается Карим, сплетая руки в замок на моей талии. — Ну и как тебе деревня, Вася?

— Классно, — совершенно искренне отвечаю я. — Я тоже когда-нибудь хочу завести цыплят.

— Хочешь свой дом?

Этот вопрос почему-то повергает в смущение, как и то, что Карим внимательно на меня смотрит. Поэтому я предпочитаю куснуть его за подбородок, чтобы перевести разговор в шутку.

— Ну а как знать. Всё может быть.

Из Мингера мы уезжаем с огромными пакетами пирогов. Эльсина пыталась отказаться, дескать, нам не надо, но я вовремя её ногой лягнула. Если ей не нужно — я заберу и Таню угощу. А то она скоро заблеет на своей тушёной капусте.

— Ты сначала меня закинешь или Василину? — спрашивает Эльсина, когда мы въезжаем в город.

Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что увлечена разглядыванием пыльных дорожных ограждений и происходящее меня не касается. Но не дай бог, Карим скажет, что высадит меня первой — сядет на месячный секс-детокс.

— Тебя, — отвечает Карим и с усмешкой косится в мою сторону. — Мне минимум три ходки нужно будет сделать, чтобы Васины пироги поднять.

Я показываю ему язык и довольно ёрзаю в кресле. До утра понедельника, когда Карим снова превратится в строгого буку, остаётся ещё несколько часов, которые я собираюсь провести с пользой.

— Значит, домой меня везёшь? — невинно улыбаюсь я, когда Эльсина, махнув рукой, скрывается за подъездной дверью.

— Конечно, — ухмыляется Карим, трогая машину с места. — А то потом скажешь, что из-за меня на работу проспала.

В другой раз я, может быть, на него зарычала бы, но сейчас пребываю в слишком благостном настроении. Классные получились выходные. Тёплые такие, семейные. И всё потому, что Карим меня с собой позвал.

— Вези, конечно, Исхаков, — ласково пропеваю я и, свесившись через консоль, сжимаю ладонью его ширинку, которая моментально твердеет.

Карим опускает взгляд вниз и снова смотрит на меня. Зрачки расширены и потемнели.

Погладив пальцами джинсовую ткань, я подцепляю язычок молнии и тяну её вниз. Сегодня он заслужил мою благодарность.

— До дома не подождёт? — хрипло спрашивает Карим, когда я, плотоядно улыбнувшись, запускаю ладонь ему в боксеры.

— Как-то не похоже, что ты хочешь подождать, — мурлычу я, сдавливая напряжённую головку. — Откуда такая скромность? Вроде бы не в первый раз.

— Первый раз, когда так светло, — отвечает он и шумно выдыхает, потому что в этот момент я обхватываю его ртом.

С меня и самой чуть бельё не слетает от острого прилива возбуждения. Член Карима я люблю почти так же, как его кубики. Он такой гладкий, налитой, а на вкус пряно-сладковатый.

Сам спрашивает, не подождёт ли до дома, а руку мне на голову сразу положил.

— Ты главное за дорогой следи, — предупреждаю я, отстраняясь, чтобы глотнуть воздуха. — Не хотелось бы в скандальные хроники попасть.

Вместо ответа Карим шлёпает меня по бедру, мол, соси, не отвлекайся. В аварию попасть нам вряд ли грозит: судя по скорости, еле плетёмся. А судя по тому, как деревенеет его член от каждого прикосновения моего языка, до дома Карима не хватит. Оно и понятно: столько дней держался, хотя обычно после гонок часами с меня не слезал на адреналине.

Вообще, в машине минет делать — то ещё удовольствие: консоль в рёбра упирается, а руль норовит настучать по затылку. А однажды я локтем коробку в режим парковки на ходу переключила, и мы чуть в аварию не попали. Но сегодня уж очень захотелось Карима порадовать, и заодно себя. Мне так нравится, когда он в развратного кобеля превращается: за волосы меня тянет и, теряя контроль, начинает трахать мой рот. Сейчас, например, запускает ладонь мне под футболку и начинает мять грудь. У меня от возбуждения и у самой голова идёт кругом: во рту и в белье скользко и мокро, из глаз катятся слёзы. Член у Карима здоровый.

— Кончу сейчас, Вася, — цедит он, сдавливая пальцами мой затылок.

Я киваю, давая своё разрешение. Такой он у меня всё-таки хороший. Я бы и не отказала, но приятно, что предупредил.

— Вот это ты накопил, — шутливо ворчу я, опуская солнцезащитный козырек, чтобы оценить ущерб, нанесённый лицу автомобильным экспромтом. Отражение, мягко говоря, выглядит пошловато: глаза красные, щёки мокрые, рот бордовый и опухший.

— Ты меня долго на сухом пайке держала, — бормочет Карим, свободной рукой задёргивая ширинку. — Сначала обижалась, потом спать со стояком оставила.

— Понравилось хоть? — кокетничаю я.

— А ради чего, ты думаешь, я тебя терплю? — скалится он и, до того как я успеваю изрыгнуть в ответ своёправедное возмущение, ласково треплет меня по волосам. — Понравилось конечно. Чуть в столб на скорости двадцать не впахался.

Я самодовольно хмыкаю. Если чуть в столб не въехал — значит, было действительно хорошо.

— И куда мы сейчас? Поворот к моему дому ты уже пропустил.

— Ко мне поедем, — как ни в чём не бывало заявляет Карим. — Кто-то же должен тебя с утра разбудить, чтобы злой шеф по жопе не настучал.

Я даже для вида не пытаюсь сопротивляться, чтобы ничего не испортить. Во-первых, жутко хочу ночевать с Каримом, во-вторых, мне нужен мой секс. А то бельё хоть выжимай, и грудь, которую он тискал, ноет в ожидании продолжения.

— Тогда пораньше меня домой завезёшь, — деловито говорю я. — Чтобы собраться нормально успела.

Карим отчего-то смеётся и, потянувшись, целует меня в лоб.

— А в губы слабо? — ёрничаю я, помня о его пунктике.

Он морщится и крутит головой, дескать, ага, ещё чего выдумала. Татарин брезгливый.

Несмотря на свой оптимистичный настрой, очутившись в квартире Карима, я почему-то немного робею. Подолгу расшнуровываю кроссовки и разглядываю себя в зеркале, не сразу решаясь пройти в комнату. Его квартира — это островок нашего счастливого прошлого, до того как всё бесславно закончилось. Как-то странно залететь сюда как ни в чём не бывало.

Карим, заметив мою нерешительность, поддразнивает:

— Чего застыла, Вася? На повторную экскурсию не рассчитывай.

При воспоминании о той самой экскурсии я начинаю улыбаться. Она случилась на пятый день после нашего первого официального свидания. Карим привёз меня к себе якобы кино смотреть, и в итоге мы занялись сексом едва ли не с порога. Экскурсия прошла в темноте и на ощупь. Сначала исследовали комод в прихожей, потом диван, затем отполировали подоконник и кое-как добрались до спальни. Душевую я уже под утро разглядела.

— Это я просто пытаюсь понять, не пахнет ли тут твоими бывшими любовницами, — фыркаю я, решительно топая в гостиную. — Имей в виду: найду чей-нибудь лифчик, каюк тебе, Исхаков.

— Ты ищи пока, а я пойду в душ, — ухмыляется он, щипая меня за задницу. — И не вздумай уснуть.

Я иронично поднимаю брови. Уснуть? Как бы не так. Мне-то благодарственный минет в машине никто не сделал.

На то, чтобы исследовать квартиру Карима на предмет женского присутствия, у меня уходит десять минут. На подушке не находится ни одного длинного волоса, под кроватью — никаких розовых носков или кружевного шарика трусов. Нет ни крема для рук, ни модного журнала. Дома у него, как и всегда, идеальный порядок — спасибо приходящей уборщице.

На всякий случай надо не забыть в ванной осмотреть расчёску. Если и там ничего — значит, можно быть спокойной и меня действительно никто не пытался заменить.

Поправив волосы возле зеркала, я возвращаюсь в гостиную и включаю телевизор. Пощёлкав каналами и не найдя ничего интересного, плюхаюсь на диван и прикидываю, в какой позе буду выглядеть наиболее соблазнительно. Не придумываю ничего оригинального и просто опираюсь на подлокотник спиной, предварительно изящно перекрестив ноги.

Карим выходит из душа через пятнадцать минут, к моему удовольствию одетый только в спортивные шорты. Я готова облизнуться. Блин, ну какой он, а? Любой спортивной модели фору даст.

— Отдыхаешь? — Смерив взглядом с ног до головы, он идёт ко мне.

Внутри что-то восторженно поджимается, и пульс начинает частить. Это потому, что я знаю: через каких-то пару минут у нас случится секс.

Карим по-хозяйски хватает меня за ногу, отчего поза роковой соблазнительницы рушится и я неуклюже сползаю головой на диванную подушку.

— Неандерталец, — фыркаю я, когда он, втиснув колено между моими ногами, ложится рядом. 133d480

Ничего не ответив, Карим затыкает мне рот поцелуем и дёргает пуговицу на моих джинсах. Сейчас я даже на кубики не готова отвлекаться — настолько растворилась в прикосновениях. От нетерпения ёрзаю, даже постанываю немного, помогая избавлять меня от футболки. «Вот да, да, тут», — попискивает внутренний голосок, когда ладонь Карима проталкивается под лифчик.

Сведя колени, я нетерпеливо трусь о его бедро влажным бельём, будто подсказывая: и вот тут, вот тут ещё!

Карим отстраняется и, не переставая гипнотизировать меня своими чернющими глазами, подносит к моему рту два пальца. Просит облизать.

Я послушно втягиваю их в рот, делая влажными, и выгибаюсь дугой, когда он проталкивает пальцы под резинку моих трусов. Там и так мокро как в парилке, но почему-то всё равно возбуждает.

Карим трахает меня рукой и неотрывно наблюдает реакцией. Как жмурюсь, как хватаю ртом воздух и гримасничаю от наслаждения. Сейчас ему точно никакую колкость от меня услышать не грозит. Голова вообще пустая.

— Хватит меня разглядывать, — сиплю я, кусая губу.

На это Карим молча приподнимается на локтях и спускает с себя штаны. Затаив дыхание, я смотрю, как он дважды проводит рукой по члену и направляет его между моих ног. С шумом охаю, когда он неторопливо вводит его в меня и, сжав ладонью грудь, начинает так же неторопливо двигаться. Входит до основания и выходит почти полностью, и ещё пальцами ласкает снаружи. Знает, что я так быстро кончу.

Я обычно, чтобы его поддразнить, что-нибудь пошлое говорю, — типа «Нравится меня трахать?» — но сейчас язык не поворачивается. Просто Карим так на меня смотрит… Раньше, когда я такой его взгляд на себе ловила, кожа сразу мурашками покрывалась. Он будто говорит, что любит меня — просто без слов.