Глава 34

Алан

Лина уходит, а взгляд отца тем временем медленно утекает в мою сторону. Нехороший такой взгляд, хэх. Как будто у него вообще бывает хороший взгляд.

— Что ты уже натворил? — звучит свирепое, отчаянное. Глаза метают не то, что искры, они посылают огненные шары злости.

— Айдар… — мама явно пытается вставить свою точку зрения, но батя сразу все срубает.

— Я говорю с сыном…любимая, — резко развернувшись к маме, говорит отец. Но уже не так грозно, слегка подтаявшее. Ну-ну, попробовал бы он так с ма говорить, отхватил бы уже точно. От меня.

— Вот именно, с сыном. Очень хорошо, что ты еще об этом помнишь…дорогой, — схожей интонацией вторит мать. — А я твоя жена, и прошу сейчас тебя успокоиться.

Она ненавязчиво кладет свою ладонь на его сжатый до бела кулак. И кулак разжимается, приветственно встречая маленькую ладошку мамы.

— Сын, Лина очень красивая, — бросая очередной подозрительный взгляд на отца, шепчет мать так, словно Лина могла бы услышать ее в квартире ста двадцати квадратов.

Еще бы, видели глаза, что брали.

— А то, — довольно щурясь, совершенно не замечаю, как мое собственное сердцебиение начинает нестись куда-то вперед, аж в жар бросает.

— Только вот почему она в свадебном платье? — уже более учтиво спрашивает отец.

— А я ее украл, — перевожу дурашливый взгляд на отца. — Прямо со свадьбы через окно вытащил, — продолжаю в той же манере, и пока у мамы вырывается вздох какой-то нечитаемой эмоции, отец же точно готов меня исполосовать вдоль и поперек. Так уж сильно дёргается у него жилка на лбу, что того гляди и лопнет, окрасив все в алый цвет боли.

— Ты совсем с катушек слетел? — регистр повышен, батя резко подскакивает, но мать буквально пригвождает его своей рукой к месту. Правильно, нечего быковать, если у самого морда в пушку.

— А что? Кто мне запретит? Понравилась, забрал себе.

За окном усиливается ветер, и слышно скрип деревьев, рассаженных тут по всему периметру домов. Еще и свет моргнул на мгновение только что, и все вместе рисует совсем не радужную картинку из фильмов ужасов.

— Ты мне назло это делаешь? Да? — Батя злобно сводит брови.

— Пф-ф, вот делать мне больше нечего.

И как это обычно происходит, взрыв звучит совсем не оттуда, откуда ждали.

— Да успокойся ты уже! Хватит! И если бы кое-кто сопли еще дольше жевал, не было бы никакой кражи со свадьбы, ни Алана, ни Мадины, так что сиди смирно и не отражайся от моих нервов, пожалуйста! Бесишь меня сейчас так, что аж трусит! — мать хлопает ладошкой по столу так, что мы оба подскакиваем. И затыкаемся, вперившись в русую фурию, обычно представляющуюся белой и пушистой, мягкой и нежной, но сейчас пушистик выпустил когти.

Ага, понятно. Ну да, сейчас мама расскажет и покажет, что к чему и почему. Батя мгновенно бледнеет, смотрит на мать даже немного обиженно, но огонь раздражения, безусловно, тухнет.

— Кто сопли жевал? — кривится отец, всем корпусом разворачиваясь к ма. — Ты «спасибо» скажи, что я все мягко сделал, мог бы еще в шестнадцать украсть и сделать уважительную причину к замужеству. И поминай как звали. А твои женишки потенциальные пошли бы нахуй на два года раньше.

Мать надувает губы и потрясенно смотрит на отца, а потом хлопает его по плечу с хорошим таким размахом.

— Айдар!

— Мариша!

— Алан, — с ухмылкой говорю свое имя, но что-то мне вся эта ситуация напоминает ту картинку с ослом из «Шрека».

— Я твою мать любил и люблю, и украл я не просто так, а потому что так…сложились гребаные обстоятельства, Алан. А ты поиграешься и бросишь, я что, тебя не знаю?! Не видел, как ты можешь? Зачем хорошей девочке жизнь ломать?

Вот тут я прифигел знатно, конечно. Да так, что меня буквально отбросило назад на спинку стула. Что за хрень он сейчас снес? С какого перепугу я должен ею играться и бросать? Что? Да я себе это даже в страшном сне представить не могу. Лелик, Болик и Халк тоже, кстати.

— А с чего ты решил, что только ты у нас можешь по любви красть женщину со свадьбы? Ты у нас что, уникальный какой? Лина теперь моя женщина, я буду любить, ценить и баловать. Именно в таком порядке. А тебе настоятельно рекомендую фильтровать свои речи, потому что от таких слов в зубах могут быть промежутки, — резко встаю из-за стола и отхожу к окну, мне, бляха, бы уйти отсюда да успокоиться, но Лину оставлять сейчас я не могу, и не в свадебном же платье ее уводить? Моя девочка устала и небось уже принимает душ. Нет, исключено. Втянув воздух так сильно и глубоко, что легкие заскрипели, кулаками упираюсь в панорамное окно. А за спиной шорох и движение.

— Ты ее любишь, значит, — не то спрашивает, не то утверждает батя.

— Да, люблю, есть какие-то возражения?

— Нет, — звучит коротко и как-то потрясенно. Проходит еще пара минут, и мягкие ладони матери легко ложатся мне на поясницу, а дверь, ведущая на кухню, хлопает.

— Сын, не злись. Твой отец просто иногда не видит ничего дальше своего носа, вот и бузит, все рисует воздушные замки на твой счет. Вот только яблоко от яблони недалеко падает…Я хочу сказать, что очень тобой горжусь. И рада, что ты нашел ту самую, ради которой стоит совершить подобный шаг. Я надеюсь, что девушка была не против. А на отца не злись, он с некоторых пор старается отойти от дел, хочет уйти в «закон» и все винит себя в том, что многие его действия могли иметь влияние на семью. Особенно после случаев с Мадиной и Азизой, но и винить его в этом тоже нельзя. Вполне адекватное желание.

Да уж, заскок у бати был и есть в последние пару лет, как подменили, честное слово. Хотя тогда с Мадиной я тогда переорал жутко, но с Азизой же несчастный случай был, так что в общую модель не подходит. После всего батя только и талдычит о правильной жизни, о том, что нужно быть лучше. Он и лучше? Может стареет, конечно, а может совсем с ума сошел на фоне жизненных перипетий.

— Она и сама хотела сбежать, — отвечаю, впитывая в себя каждое сказанное мамой слово. — Но я был готов сделать все, даже если бы она не захотела уйти со мной. И все доказательства у меня были, потому что я никогда не сдамся перед целью. Тем более перед женщиной, которую люблю.

Реальность становится куда более радужной, когда я сознаюсь в реальном положении вещей самому себе. В первую очередь самому себе.

Да я люблю Лину. И все это сказать мне не стыдно.

— Ты сын своего отца, такой же, как и он был в молодости. Один в один…Вот же ж как бывает, — хрипло шепчет мне мать, обнимая со спины. — Мы сегодня планировали уезжать после ужина, но, думаю, что можем сделать это и сейчас, чтобы вам не мешать.

— Мам, да ладно, мы покупаемся и уедем, оставайтесь.

— Нет, ремонтные работы закончены сегодня, так что мы домой, а ты у себя…И так нехорошо, что мы не предупредили, просто были уверены в том, что ты в универе и явно не вернешься на выходных сюда.

Да уж, эту квартиру мне купили родители на восемнадцатилетие, скажем так, это был билет во взрослую жизнь. У отца пунктик какой-то, что у каждого ребенка должна быть своя квартира, и хоть я тогда мог купить хоть три таких и сам, он решил подарить мне жилье. По итогу я свои деньги все вкладывал куда-то, но не в недвижимость, и так вышло, что на данный момент у меня единственное официальное жилье в столице тут, и еще квартира в богом забытом Мухосранске. И куплена она была впопыхах тупо для местяка, где можно было бы отоспаться после гулек. Но Мадина тогда мне запела, что ей она нравится больше столичной. Учитывая, что я покупал тупо не глядя.

— А что приключилось?

— Не знаю, вроде как проводка горела, пришлось искать в каком месте, хорошо, что хоть пожар не начался…И хорошо, что Мадина дома была, вовремя спохватились.

— Хорошо, что у самого лучшего в мире сына есть квартира и не пришлось жить на даче.

— Ой, ты же знаешь папу, выезжать из города нельзя ему ни в коем случае, а то работа в лес убежит, — хрипло посмеиваясь, отвечает мама, прижимаясь ко мне щекой. — Я скучала, мой родной.

— И я, мам. Ты прости за те события, ну ты помнишь…мне жаль в общем, — извиняться я никогда не умел, но сейчас прямо пытаюсь изо всех сил.

И правда натворил херни такой, что вспоминать даже как-то не хочется. Матери нервов наделал, да и вообще сейчас считаю, что некрасиво поступил. Свои приключения нужно сдерживать, чтобы никто из родных и близких не пострадал. Понурив голову, наблюдаю за тем, как светлеет лицо ма. Буквально. Смахнув одинокую слезу, она еще пару минут покачивается со мной в объятиях и отпускает.

— На нашу годовщину приглашаю вас, дорогой.

— Мы будем.

Еще бы. Другого варианта нет, мы теперь везде будем вместе.

***

Мои достаточно быстро высмаркиваются из квартиры, и я довольно потираю ручки, ведь впереди меня ждет самый сладкий приз в мире. Просто призейшество. И нет, так просто сегодня ей от меня не уйти, я вообще половину вечера не догонял, потому что мои мысли вытекли нахер в одну дорожку. Самую мягкую в мире и такую же сладкую. Зефирную просто. Совсем как мои поплывшие сейчас мозги, как говорится, ОДЫН в ОДЫН.

Меня ведет до такой степени, что я, даже не зная точное местонахождение Лины, иду именно в ту комнату, где она сидит на кровати, являя перед моими глазами чистый экстаз.

Нет, это лучше, чем что бы то ни было в мире. Смотреть на нее и знать, что она теперь целиком моя с макушки и до самых кончиков пальцев, мой личный рай на земле — это дорого стоит, конечно. Она и ад тоже иногда, ведь даже у совершенства могут быть изъяны.

Все мои движения кажутся мучительно медленными, пусть я и стараюсь избавиться от одежды так быстро, как могу. В приглушенном свете глаза Лины излучают запредельно яркий свет, пронзающий своими лучами насквозь. Расширенные черные зрачки — первое темное пятно на бледнеющим с каждой секундой лице, а затем и вырисовываются искусанные губы, покрытые рваной кожицей. Их бы слизывать, как слизывают тянущийся мед с ложки и закрывают глаза от удовольствия, что сносит крышу.

Первое касание — билет в один конец в реальность, где себя теряю. Я жадно веду пальцами по тонкой нежной шейке, словно по крупицам собирая нежность, что мне не дарили. Я хочу ее трогать везде, нюхать, лизать и обязательно вкушать, потому что только от одного запаха член лупит мне со всего размаху по лбу. Никогда не думал, что меня будет вставлять запах. Не сиськи и письки, а простые касания, смешанные с неповторимым запахом той, что умело сводила меня с ума. Просто своим существованием вне моей жизни.

Каждый чертов день я сжимал зубы и смотрел, как она уходит, словно набранный в ладони песок. Каждый, сука, день, я мечтал раздеть и разложить ее на столе, но теперь я смакую как истинный гурман, сомелье, а не как слетевший с катушек алкаш, увидевший бутылку самой дешевой водки.

Клянусь, во рту расползался огнем привкус ее кожи, а я даже не делал этого еще, только пальцами, только носом. Но я в состоянии представить сладкий вкус с примесью горечи, моей, разумеется, о том, что столько времени было потрачено на завоевание, а не на наслаждение. Но я совру, если скажу, что загонять добычу мне не понравилось. Совру. Потому что это такой же толчок, последний толчок, за которым следует салют из наслаждения, а по виску скатывается гроздьями пот.

И как только проворные пальцы наконец-то стягивают с малышки те скромные вещички, и я расстегиваю абсолютно бесполезный для Лины предмет гардероба, мои глаза утекают в два набухших соска на покрытой мурашками невинной коже. Большими пальцами жадно вдавливаю пухлые розовые горошины, чтобы с остервенением сумасшедшего наблюдать за тем, как они сразу же вытягиваются вперед.

— Пих-пах, — ну я, конечно, не то чтобы о-о-очень умный в вопросах серьезных вещей. Лина приоткрывает подернутые дымкой глаза и тяжело выдыхает. И точно силиться не заржать, я это уже чувствую задницей.

— Зато я очень красивый, — тяну лыбу, сталкиваясь лбом с моей красоткой, успевая стянуть с нее трусики. Это все ей не подходит. Нахера ей вообще белье? Все должно быть в пальчиковой доступности. Членовой не выйдет, не ходить же мне без штанов? Хотя… — Моих нет, не стесняйся.

Ну вдруг ее бы это беспокоило? Да что там вдруг…точно уже крутит себе эту мысль в башке.

— Алан, — шепчет словно в бреду малышка, цепляясь за мои плечи скорее ногтями, чем руками. Черт, аж в глазах потемнело от нового толчка крови к члену. Она смотрит в мои глаза и дышит так, словно я ее до этого душил.

Ну пока я мну ее сладкие булочки на весу. Сжимать эти сладкие пампушечки просто сравнимо с чистым счастьем, что сейчас разливается кровью по венам.

— Агась? — тыкаюсь своей носопыркой в ее милейший носик, пока Лина обхватывает мое лицо ладошками, словно таким движением пытается привлечь внимание. Я сейчас не сплошные уши, а сплошной стояк, сорямба.

— Я не хотела в тебя влюбляться, Алан, — прищуриваясь тихо шепчет мне в губы, специально царапая ими меня как будто шипами.

Неприятно, да? Ага, но это та самая боль, от которой ты готов еще и кончить.

— И что же тебя останавливало?

— Ты самый неподходящий парень для хорошей девочки, Алан, ты же обязательно еще разобьешь меня вдребезги, даже неосознанно, наверное. Но я все равно подписываюсь под этим. Может я сумасшедшая? — грустно посмеиваясь, спрашивает малышка, склоняя голову, отчего темные пряди почти полностью скрывают лицо. Нее, так не пойдет.

Вообще ни разу не заходит. Да я понимаю, что это совсем не то, что было у меня до Лины. Вообще все не то, потому что тут мне сносит голову так, что я теряю рассудок. Все это, черт возьми, понятно, но мне тоже нелегко справляться с тем, что я стал помешан на девушке. Это, бляха, ни разу не входило в мои планы, а планы были зашибезные, конечно. Минимум еще лет двадцать просто трахать все то, что движется, а что не движется, то двигать и трахать, конечно. Семья и дети были чем-то эфемерным, ведь я был абсолютно уверен, что последнюю адекватную девушку какой-то уебок заберет из моей семьи. Ну, то есть Мадину попытается прикарманить. Мы его прикопаем за это в лесочке и все, дела кончены. Кто ж знал, кто ж мог предположить, что тут такие интересные мультики будут в Богом забытом провинциальном городишке?

— Я тебя…люблю, — спотыкаюсь и мордой в грязь ныряю, слова вдруг скатываются в кучу. Уф. — и кроме тебя, я такие вещи вообще никому не говорил… Ну не берем в расчет мать и сестру, хотя я и им это не так часто вещал. И еще я не из тих ванильных парней, которые будут пиздеть о чувствах на каждом углу. Я тебе раз говорю, а если что поменяется, то я оповещу и устно, и в письменном виде. И еще раз, ты у меня не зарубка на кровати, я ради тебя вообще новый траходром прикупил, так что давай без этой хуйни на лопате. Я тебя люблю, я тебя хочу и буду, потому что мне можно все. Если кто попытается меня подвинуть, то ты уже извини, я решать вопрос буду так, как привык. И может даже не совсем законно. Теперь давай трахаться. У меня трубы горят буквально, — после моего довольно еще сдержанной речи у Лины рот открывается, а глаза так вообще, как два блюдца, зато говорить о чувствах ей оказалось в разы труднее, вообще не тот компот, что был с матерью.

Лина водит пальчиками по лицу и первая тянется к моим губам. Все, блядь, хватит, падаю спиной на кровать так, что малышка садится на меня сверху, воу. Boy. Воу. У меня сейчас так горит Халк, что я готов на стену лезть, лишь бы малышка хоть что-то сделала с этим всем. Сжав челюсть, вожу взглядом по выпирающей груди, насильно толкая мою девочку к члену.

Ну привет, сладкая, давно не виделись.

— Малыш, ты сверху, потому что у меня сейчас будет просто срыв башки окончательно, я не сдержусь, а надо чтобы ты не убежала от меня с воплями, ага?

— Алан, я не уверена…

— Зато я уверен, давай сама, малыш, потому что если я тебя сейчас перекину, то затрахаю до смерти.

Я просто остановиться не смогу, не смогу. Никак. Тут без вариантов. А еще вдруг приходит одна мыслишка…

— Я чист.

Лина чуть ли не подскакивает как громом пораженная.

— Я тоже…без ничего не было у меня…ничего, — тянет это все, пока мои глаза вылазят из орбит. Ну нахуй Петручио конченный, хотя нет, учитывая, сколько раз он побывал стручком в мусорке, я блядь, счастлив, что они без резинки ни-ни. Сейчас у меня мало того, что нет ни одной, так еще если бы и были, я бы хер их натянул сейчас. В пизду такое мероприятие, когда у меня такой сектор-приз.

— Отлично, — тянусь к Лине и целую, слегка подталкивая малышку на себя. Скольжу пальцами по спинке и вдавливаю красотку в себя, чувствуя при этом эйфорию. Она рубит меня пополам. Тонкие пальчики гладят в ответ, что становится причиной безумия, пульсирующего под кожей. Я наклоняюсь и втягиваю ртом сосок, посасывая и одновременно покусывая. И тут я впервые слышу не сдавленный и словно запретный, а полноценный стон, что ласкает ухо. Ты будешь кричать от удовольствия, родная.

Она осторожно приподнимается и мягко опускается, следом за этим на меня обрушивается еще и крик.

— Ай, — Лина резко пытается слезть, но я не даю, насильно удерживая. Что, блядь, это такое, ептвоюмать? Меня в ледяной пот бросило только что…

Сдвигая ноги, малышка, хмыкая, пытается ерзать, от чего у меня вообще все вылетает из башки. Я заставляю ее остановиться, прижимая к себе еще крепче. Стук ее сердца отдается аж у меня в горле. Черт. Черт. Черт. В ней так узко, что я могу кончить в любую минуту. Сука, надо собраться. Ей сейчас явно не очень приятно. Пальцами осторожно касаюсь клитора, и малышка снова дергается. Влага сочится по пальцам, и я начинаю массировать бугорок, пытаясь перевести эмоции в другое русло.

— Ш-ш-ш, не двигайся, попытайся так сильно не сжимать меня, малыш. И привыкни ко мне, просто привыкни, впусти и расслабься, — шепчу и медленно целую, сминая губки, одновременно водя пальцами по клитору.

Этот уебок совсем ущербный, что ли? Ну как так? Хоть бы предупредил, что он и там немощный, я бы иначе зашел…на полшишечки.

Черт…Так хочется насаживать ее сильнее и сильнее, чтобы целиком почувствовать все прелести…ее тела. Но пока я продолжаю медленно, по чуть-чуть, толкаться, цепляя пальцами вспотевшую кожу, ощупывая ягодицы и согнутые ноги, опоясывающие меня и слегка сдавливая пяточками. Че-е-ерт, как же узко.

Мокрая кожа к коже, я тут взмокаю моментально буквально от всего, хотя скорее от того, что я, блядь, в шоке сейчас.

— Вот так, малыш, не больно, да? — шепчу в губы, слегка приподнимая Лину. Она перемещает ноги так, что теперь может и сама приподняться, и делает ровно то, что сносит мне бошку. Пиф-пах, нахер…и она начинает двигаться. Медленно, неумело, это видно сразу, но самое главное, что она двигается, и это лучшее, что может быть. Откидываясь назад, помогаю малышке бедрами, сильнее и глубже, ее и еще.

Словно под дулом пистолета, я запрещаю себе моргать, лишь бы не поглядеть этот танец грудей перед глазами.

А потом не выдерживаю и меняю позу, резко и бескомпромиссно, укладывая Лину на живот и подставляя подушку под него.

Вид сзади такой, что можно уже и кончить, но я опускаю взгляд и начинаю медленно дышать, водя пальцами по внутренней стороне бедра моей девочки и собирая доказательства того, что ей со мной хорошо. Очень хорошо, судя по объемам.

Оба дышим тяжело, словно бежали марафон, но затем я осторожно раздвигаю ножки и прогибаю малышку в пояснице. Член, приставленный к ней, — это картина, что походит на произведение искусства. Медленно вхожу до упора под шлепающий звук. Вот да. Хорошо. Впереди у меня зеркало огромного шкафа, в котором мы отражаемся и смотримся при этом охуительно. Приподнимаю головку своей малышки и указываю в отражение. Ее грудь видна как на ладони.

— Смотри на меня пока я в тебе, не опускай взгляд.

Очередной толчок. С ее губ срывается стон, а в моих ушах давление стучит от скачущей крови. Толчок. Сильнее. Глубже. Вот так. Грудь дергается в унисон движениям, и я продолжаю вонзаться в нее, чтобы затем шлепнуть одновременно с толчком. Лина падает пластом на простыни, крича от удовольствия, но я еще не готов ее отпустить, пусть и понимаю, она кончила. Эту судорогу наслаждения не увидел бы только слепой.

— Боже, я не могу больше, — хрипит, сжимая простыни.

— Нет, а на что ты, собственно, рассчитывала? Я ж не твой евнух, мне только посмотреть не подойдёт, тут хоть бы не стесать Халка и то хорошо, — смахивая пот, уверенно отвечаю, в очередной раз толкаясь в ту, которую люблю.

И это прекрасно. Секс с тем, кого любишь, оказывается, очень отличается от механической долбежки. ОЧЕНЬ.