Глава 3

Когда правда обрушилась на меня всей сокрушительностью реальности, сердце перестало биться... Интуиция меня не подвела... Эльдара я и правда скоро увидела. И он действительно оказался самым красивым мужчиной, которого я только видела в своей жизни... даже лучше, наверное... Вот только судьба громко-громко рассмеялась над моими чаяниями и планами, сведя нас с ним высоко в горах… У неё на нас явно были другие планы. Такие, о которых я даже помыслить не могла юной девочкой, стоящей на пороге кабинета директора и уже каким-то пятым чувством понимающей, что произошло что-то необратимое… — Твои родители мертвы, Малика... Теперь ты будешь жить в моей семье. Мы берём тебя под опеку, — слова Аскерова вибрируют в голове болезненными вспышками. Снова и снова на репите. Не верю. Ещё вчера мы сидели с папой и мамой за одним столом и болтали беспечно обо всём на свете. Отец не без досады говорил, что в этом году поехать в Европу не получится, так как у него определённые трудности на работе и придется затянуть пояса, и я ведь даже слегка подрасстроилась и даже высказала своё «фи», эгоистично и инфантильно, но... насколько теперь то время казалось прекрасным, безмятежным, счастливым... Теперь я одна. Совершенно одна в этом мире. Понимание этой мысли пульсирует в голове неверием и обречённостью одновременно. На Кавказе по нашим традициям хоронят до наступления заката. Когда меня за считанные сутки перевезли из центра Москвы в высокогорное село в республике и отвели на кладбище, их могилы — раздельные, в женской и мужской половинах — со стоящими вкопанными в землю двумя памятниками из песчаника с арабской надписью «Нет Бога кроме Аллаха, а Мухаммад — пророк его», были ещё сырыми... Я смотрела и не верила. Не верила... Одна... Одна... Платок на голове, к которому я не привыкла после столичной жизни, то и дело норовил сползти с волос от сильного ветра. Роем крутилось много-много вопросов... Что теперь со мной будет? Как теперь я буду жить? Аскеров взял на себя все хлопоты по похоронам. Оказывается, с отцом они были из одного села. Соболезнования тоже было решено принимать в его доме, так как у отца своего тут не было. Мы летели на частном самолёте в республику. И я знала, какой страшный груз везли в грузовом отсеке. Нужно было успеть до того, как солнце коснётся края земли… Когда провожаешь близкого человека, боль притупляется. Ты словно бы плаваешь в этой боли, варишься в ней – и, как к горячей воде в ванной, твоя кожа тоже как-то неминуемо адаптируется. Это такая психологическая уловка мозга... А ещё он делает так, что ты забываешь... И потому воспоминания того страшного дня смазанные — слёзы, крики, сочувственные объятия. Десятки лиц людей, которых я никогда в своей жизни не видела, но они сопереживали... На Кавказе не принято, чтобы женщины шли на кладбище в первый день, во время похорон. Удел женщин в это время — принимать бесконечные вереницы соболезнующих, делящих дом на женскую и мужскую половины. Готовка, готовка, готовка… Очень много готовки. Столько еды, что столы ломятся. Всё потому, что занятые трудом руки отключают мозг… Я готовила. Впервые в жизни так много готовила. Что могла. За косяки и неидеальный внешний вид меня тогда никто не ругал. Потому что знали — это моё спасение… Смотрели на меня сочувственно, шептались, чтобы не услышала, но я слышала… Одна осталась... Отец — банкрот. Всё имущество пущено на торги для закрытия долгов... Что её ждёт? Кто на такой женится теперь? Самый возраст опасный... Шёпот, шёпот… Всё время шёпот… Дом опустел — все отдали дань проводам в последний путь и разошлись, а я осталась одна со своей болью, пустотой и совершенно чужими людьми… Накатила апатия. Шёпот, пока я лежу в отведённой мне комнате, просто смотрю в потолок и отказываюсь прикасаться к еде. Нет, это не протест. Просто не лезет... — Бедная сиротка... — шепчет миловидная полноватая дама в платке, качая головой. Ей вторит женщина постарше. Повыше. Взгляд более холодный и пронзительный. — Красивая девка выросла у Карабековых. Теперь за ней глаз да глаз нужен. Будет ещё красивее через год... Красота в её случае — единственное богатство... — Или горе... — добавляет третья. Они говорили на родном языке. И я в ужасе понимала, что много-много лет не слышала этой речи — слегка грубой, кое-где нараспев, с придыханием и редким и неожиданным использованием русских слов... Но я всё равно понимала её. Она была у меня в крови… — Главное, от Эльдара держать её подальше... — снова наставляет та, что самая старшая. — Возраст у него сейчас такой... Шальной... Опасный... — Да где твой Эльдар, — расстроенно, даже раздосадованно махает полная. — Я была проклята браком с холодным далёким мужчиной, Раисат... В итоге у меня ни мужа, ни сына! Всё у меня украл — всю мою женскую долю... Меня обсуждали ещё дня три. А потом та самая строгая взрослая женщина зашла в комнату без стука и церемоний — и сказала тоном, не требующим возражений, что их семья нынче в ответе за меня перед моими почившими родителями и мне нужно начинать осваиваться здесь, ибо другого дома и другой участи у меня не будет… Потом я узнаю, что полная дама — это Написат. Жена Меджида Аскерова и мать Эльдара, которая почему-то уже не первый год не живёт с мужем в столице, а занимает этот большой и холодный по своей энергетике дом в родном селе. Эльдар, их единственный сын, которому недавно исполнилось двадцать пять лет, ещё со студенческих времен переехал к отцу, а сюда приезжает редко... Раисат, та строгая взрослая женщина — старшая сестра Аскерова и по традиции самая важная женщина в роде. Она сначала пугала меня больше всего, но потом я поняла, что за внешней авторитарностью и холодностью скрывается большой жизненный опыт и прагматичность… Раисат сохраняла подобие порядка в этом доме, потому что мать Эльдара, покинутая и обделённая мужским теплом, то и дело впадала в уныние. Здесь царство одиночества, тишины и женской скорби. Словно бы меня поселили в дворец вдов. Читала, что такой существовал в Османской империи, и жили там неугодные больше султану женщины. Вот и я теперь... Ещё даже не успевшая расцвести, как говорила мама, буду жить в этом склепе женского счастья... Боль от ухода родителей не ушла, нет. Она притупилась. Сменилась непониманием и равнодушием ко всему происходящему. В местную сельскую школу доучиваться я не пошла. Попросила не отдавать меня в одиннадцатый класс. В итоге доучилась дистанционно. Наступило лето — учёба закончилась. Стало совсем скучно... Мне стукнуло восемнадцать. Совершеннолетие на бумаге, но не в реальности, где я была совершенно зависима, даже беспомощна. О том, чтобы пойти учиться в институт, по умолчанию не было и речи… Я просила, объясняла, даже обижалась, но… по факту тишина… А ведь у меня были планы поступать в МГУ. Я готовилась… Всем было плевать на мои планы. То, что было в моей жизни до гор, этого дома и смерти родных, автоматически и по умолчанию обнулилось. Написат сама была без образования. Раисат слушала мои просьбы молча, поджав губы, но никак не реагировала. Дядю Меджида со дня похорон я больше не видела, сюда он не приезжал… Чтобы не сойти с ума от несправедливости, я читала книги, которые брала в местной библиотеке при сельском совете. Помогала Написат по хозяйству, научилась доить коров и убирать за курами... Такая тяжёлая физическая работа меня никак не пугала. Потому что когда я что-то делала руками, мысли отключались... Я не думала о том, что живу не свою жизнь... Что это ведь не я... Московская девочка с шёлковых простыней, которой в целом-то никто никогда ни в чём не отказывал — мою вымя, ставлю эмалированное ведро и дёргаю поочерёдно за соски коровы. Один-второй-третий-по кругу... Медитация... Приглушённый звон струи молока, стекающей по эмали. Паркий запах молозива... — Угостишь удоем? — услышала сверху незнакомый мужской голос и вздрогнула. Мужчина в нашем доме?! Корова дёрнула копытом, я подняла глаза и увидела высокую статную фигуру мужчины — он стоял против солнца, и потому его лицо было в тени. Только стать, только... Только аура... — Аккуратно... — усмехнулся он, когда вторым нервным движением копыта корова чуть не опрокинула надоенное молоко... Я встала, невольно вытирая рукавом волосы и пот с лица. Неудобно было. Подобралась... Парень. Нет, не парень даже. Молодой мужчина. Высокий, широкоплечий, самоуверенный. Взгляд такой дерзкий и наглый... Совершенно без стеснения...